The Prime Russian Magazine

П. Ф.

В своей книге Teenage вы описываете, как концепция молодости как таковой возникла и развивалась со второй половины XIX и до середины XX века. Таким образом, речь идет о нескольких десятилетиях в противоположность многим тысячелетиям человеческой истории. Можем ли мы в таком случае вообще говорить о молодости как о естественном, природном явлении?

Д. С.

Отчасти такое временное ограничение объясняется тем, что я писал книгу, а не историческую энциклопедию, – конечно, где-то мне пришлось прочертить границу. Кроме того, в первых главах я говорю и о некоторой предыстории, например о движении романтиков. Тем не менее я в самом деле вижу причины возникновения концепции молодости в Америке и Европе – Британию я в данном случае включаю в Европу – в некоторой череде революционных перемен, произошедших на рубеже XVIII-XIX веков. Прежде всего речь о Великой французской революции, потом о промышленной революции и, наконец, о романтическом перевороте, совершенным целым рядом деятелей от Гете до Вордсворта и Кольриджа. Все эти три процесса развивались параллельно и концу XIX столетия сошлись воедино, вызвав радикальные перемены в нашем восприятии процесса развития человека. Но, рассуждая о естественном или неестественном характере концепции молодости, надо сразу оговориться, что некоторую путаницу тут вызывает смешение двух понятий. Во-первых, это период полового созревания – биологический, природный процесс, обычно связанный со вторым десятилетием человеческой жизни. А во-вторых, это социальный конструкт того же второго десятилетия, на свой лад создаваемый различными режимами в различных странах. Так вот, что мы со всей определенностью наблюдаем в конце XIX и в начале XX века в Европе и Америке, это бросающуюся в глаза сосредоточенность на этой теме. Сначала молодость появляется в криминологии, то есть воспринимается как угроза, и уже потом выходит в свет основополагающий труд американского психолога Грэнвилла Стэнли Холла «Юность». Стэнли Холл впервые описывает юность как возраст от 13 до 24 лет, что, конечно, совпадает с тем, как в эпоху после Второй мировой войны маркетинг определит одну из важнейших категорий потребителей. Кроме того, интересно, что наряду с романтическим восприятием молодости как чудесной поры Холл постоянно пишет и о том, что ее необходимо контролировать, что за ней нужно надзирать. Таким образом, на протяжении этого периода в странах, о которых я пишу, наблюдается если не конфликтная, то диалектическая ситуация. С одной стороны, молодежь и подростки осознают себя как отдельный класс, как отдельную категорию, и пытаются научиться жить в этом качестве: тут можно вспомнить и немецкие туристические клубы вроде Wandervogel, и неоязычников, и флэпперов, то есть эмансипированных девушек 1920-х годов. С другой же – это более военизированные, упорядоченные организации бойскаутов, Немецкого союза молодежи, или, в самом экстремальном случае, гитлерюгенда, то есть примеры навязывания молодежи внешней воли.

П. Ф.

Когда я говорил о естественности или неестественности молодости, я имел в виду то, что у животных, вероятно, нет никакой молодости, – из детенышей они превращаются сразу во взрослых особей. Может быть, тогда следует говорить не о возникновении социального конструкта, но о прямо-таки эволюционном переходе?

Д. С.

По-моему, это и то и то. Как раз тем же романтикам удалось описать сложности и испытания юности, вытекающие из особых обстоятельств, характерных для этого возраста. Развитие тела, мозга и эмоций происходит с разной скоростью, и именно такое несоответствие обусловливает эти сложности и испытания. Но на это накладываются и социальные модели, навязываемые молодым взрослыми, отношение которых к юности характеризуется крайней конфликтностью. Дело в том, что молодежь символизирует для взрослых будущее, потому что она и есть будущее, нравится нам это или не нравится. В зависимости от того, оптимисты или пессимисты взрослые по мироощущению, они навязывают это мироощущение молодым, которые, в свою очередь, зачастую перенаправляют доминирующие в обществе ценности обратно на взрослых, причем часто делают это в необузданной, грубой или еще по каким-то причинам малоприемлемой форме.

П. Ф.

Ну а если это хотя бы отчасти эволюционный переход, то какие выгоды он сулит человеку как биологическому виду?

Д. С.

Основываясь на собственном опыте, я вижу одно очень большое преимущество. Этот промежуток между замкнутым пространством детства и тоже довольно замкнутой жизнью взрослого работающего человека позволяет нам выйти в мир, увидеть разные места и познакомиться с людьми разного происхождения. В этот момент молодой человек может особенно ясно осознать, что неправильно в мире, потому что ему приходится существовать в ситуациях, созданных взрослыми, и по правилам, созданными взрослыми. Таким образом, запускается процесс перемен – от желания перемены собственной участи к требованиям перемен в обществе и к активной борьбе за них. Между тем общественные перемены жизненно важны для человека как для вида, потому что без них общество ожидают стазис, энтропия и смерть.

П. Ф.

Вы очень подробно описываете в своей книге, как мир взрослых неизменно старался контролировать молодых. Как вам кажется, он в конце концов преуспел в этом?

Д. С.

В большой мере да. Но в странах Запада это достигается с помощью изобретенной в Америке хитроумной комбинации автономии, консюмеризма и демократических ценностей. Тинейджер как идея – это порождение коммерции, но в то же время сами молодые люди оказываются вовлеченными в эту коммерцию. У нас есть множество примеров, когда молодежная аудитория сама выбирала направление изменений, сама определяла, что будет успешным в ее среде. Скажем, в поп-музыке до недавнего времени было очень сложно навязать что-либо сверху. Наоборот, она в большой степени управлялась снизу, несмотря на все попытки музыкальной индустрии и других институций власти обеспечить собственный контроль над нею. Но есть и другой аспект. Конечно, такие организации, как гитлерюгенд, были необыкновенно эффективны в смысле контроля над молодежью. К 1939 году в гитлерюгенде состояли 85% немецких подростков от 13 до 18 лет. Тем не менее огромной проблемой для нацистского режима стало то, что он непременно хотел добиться стопроцентного участия. Что с ними ни делай, все равно оставались люди, которые говорили: «Нет, я не хочу в этом участвовать». Так что в целом я склоняюсь к мнению, что тотальный контроль молодежи вряд ли может сработать в долгосрочной перспективе. Но это, возможно, просто результат того, что я сам воспитан в определенной системе, – я едва ли специалист в том, как устроены такие процессы, скажем, в «Исламском государстве».

П. Ф.

Со стороны эта западная система представляется почти полной свободой, но с очень четко определенными границами, сразу за которыми начинается почти полная несвобода. Можно ли назвать эти границы разумной формой контроля над молодежью?

Д. С.

Прежде всего, надо отметить, что, хотя западная молодежь имеет значительную индивидуальную свободу, с каждым годом этой свободы становится все меньше и меньше. Молодые люди Европы и Америки первыми были брошены под колеса новой политики жесткой экономии. Именно они чаще всего оказываются безработными, именно их лишают пособий, именно они переводятся на почасовые контракты без фиксированной заработной платы – все это меня просто бесит. Если государство перестает инвестировать в свою молодежь, у него нет будущего – и именно это я с ужасом наблюдаю в Великобритании. Что же касается самой идеи границ – да, конечно, границы нужны, потому что совсем без контроля тут невозможно. У меня у самого нет детей, но если бы они были, я бы наверняка ставил им определенные ограничения. Самое интересное во всей этой ситуации то, что в итоге мы имели, вероятно, уже закончившийся период поразительно плодотворного массового творчества в области поп-культуры. Именно поэтому мы так часто вспоминаем The Beatles, которые были самым очевидным символом этого явления. Наряду с тем что они были коммерческим продуктом и, соответственно, частью этого механизма контроля через консюмеризм, они выражали собой и новое отношение к жизни, и новые идеи, которые оказали огромное трансформирующее влияние на все общество.

П. Ф.

В вашей книге мы ясно видим, как общество, ориентированное на молодость, возникает одновременно с массовым обществом. В этой связи встает вопрос: если постиндустриальная эпоха означает конец массового общества, то какая судьба ожидает в нем концепцию молодости?

Д. С.

Да, конечно, наша возникшая около 70 лет назад модель молодости в будущем может запросто оказаться неприменимой. Вообще, все те модели, в соответствии с которыми сейчас существует Запад, могут вскоре устареть по чисто экологическим соображениям. Скорее всего, такое переопределение должно будет случиться где-то на протяжении этого века. При этом я-то сам убежден, что в западном определении молодости имеется очень много положительных черт. Впрочем, неудивительно, что я так думаю, ведь я вырос именно в нем. Но есть и объективные вещи: в целом оно доказало, что представляет собой вполне эффективный вариант ритуала входа в жизнь, предотвращая многие катастрофы, – например, не давая молодежи превращаться в солдат и убивать друг друга. Для меня это очень важно, как и то, что люди в итоге проникаются идеями компромисса и взаимодействия. Но эти же идеи компромисса и взаимодействия наряду с представлениями о безопасной среде для человеческого развития, о которых писал еще Стэнли Холл, оказались в условиях неолиберализма очень тесно связанными с практиками консюмеризма, который, как я уже упомянул, может оказаться несовместимым с экологическим равновесием. Как в такой ситуации организуют свою жизнь люди, чем они, например, займутся в свободное время вместо походов по магазинам, я не знаю, хотя этот вопрос меня, признаться, очень волнует.

П. Ф.

Основная мысль вашей книги состоит в том, что нынешняя модель молодости – это, по сути, американское изобретение 20-40-х годов XX века. Если рассуждать в сослагательном наклонении, была ли у этой модели хоть какая-нибудь жизнеспособная альтернатива? Могло ли все сложиться иначе?

Д. С.

Разумеется, я целиком и полностью отвергаю милитаристскую модель, основанную на военизированной муштре. Лично меня куда больше заинтересовали движения, так сказать, третьего пути, основанные на возвращении к природе или стремлении к социальной справедливости: Wandervogel в Германии или Kibbo Kift в Англии. Мне кажется, многие из их идей можно было бы запросто интегрировать в нынешние представления о молодежи, основанные на консюмеризме и поп-культуре. При этом я вовсе не думаю, что от этих нынешних представлений нужно полностью отказываться, – мы не должны выплескивать ребенка вместе с водой. Вообще, многое из того, что нам сегодня кажется естественным, можно было бы сохранить и в будущем, если только не совершать глупостей и соблюдать в этом определенную меру. Но это, конечно, проще сказать, чем сделать, – соблюдать меру.

П. Ф.

В своей книге о Sex Pistols вы писали что «панк был общемировым символом молодежного бунта и разочарования». Такое ощущение, что сейчас в культуре этот символ отсутствует, как отсутствуют и «рассерженные молодые люди» вообще. Почему так произошло, почему молодежная культура утратила агрессивность в собственно культурном смысле?

Д. С.

Рассерженные молодые люди как раз есть, но они в основном на чертовом Ближнем Востоке – взрываются сами и убивают других.

П. Ф.

А помимо молодых радикалов-мусульман?

Д. С.

Конечно, это огромная проблема, и ее можно очень долго обсуждать. Я думаю, это стало результатом целой комбинации факторов. Прежде всего, это влияние интернета, который все рассеивает. Возьмите для примера панк. Панк зародился, во-первых, из дефицита – в молодежной культуре просто ничего не происходило, во-вторых, из фокусировки – фокусировки внешнего вида, фокусировки звука, фокусировки нескольких идей. Добиться этого можно было только в условиях, когда отсутствовала перегруженность информацией. Сейчас это гораздо труднее. Сами молодые люди рассказывают мне, что из-за интернета они тонут в потоке информации, почти теряют способность сосредоточиться и перестают верить в то, что они на что-то способны. Кроме того, как я уже говорил, конкретно в Англии молодые люди на протяжении последних 30 лет были жертвами государственной политики, осознанно проводимой правыми правительствами. В 1980-е годы консерваторы под руководством Маргарет Тэтчер ополчились на память о 1960-х как о времени, полном бурного цветения, бунтарства и политической борьбы. Они приняли меры, чтобы ничего подобного никогда не повторилось. Прежде всего, это предложенное консерваторами и осуществленные лейбористами Тони Блэра введение платы за обучение в университетах. Это самый очевидный пример, но есть и множество других; например, реформа социального обеспечения, которая лишила молодежь возможности жить самостоятельно, и особенно самостоятельно жить вблизи центров крупных городов. А ведь еще одной причиной расцвета панка стало то, что Лондон в тот период находился в упадке, так что молодые люди могли жить в самом центре в сквотах или очень дешевых квартирах. Сейчас, конечно, о подобном невозможно даже мечтать, и таким образом молодежь оказывается лишенной пространств, где она могла бы постоянно проводить время вместе. Кроме того, в 1970-е годы еще была жива традиция радикальных левых движений, вроде Движения за ядерное разоружение. Сейчас от всего этого тоже не осталось и следа, и это тоже была осознанная политика новых правых. Наконец, поп-музыка и в частности рок-музыка, которая прежде была чисто молодежным явлением и ассоциировалась с социальными переменами, существует уже седьмой десяток лет. Таким образом, сейчас рок слушают люди всех возрастов, вплоть до моих ровесников, которым уже исполнилось шестьдесят. А когда я в 1977 году начинал работать корреспондентом в музыкальных изданиях, нашей аудиторией были почти исключительно подростки и, соответственно, никто из взрослых за нами не следил, потому что это не считалось чем-то важным. Мы были абсолютно вольны делать все, что нам заблагорассудится, представляете?

П. Ф.

А если говорить не просто о роке, а о музыке как виде искусства, то почему она утратила способность определять конкретные молодежные субкультуры?

Д. С.

Одна из трудностей, возникших на рубеже тысячелетий, – это то, что музыка начала восприниматься как нечто бесплатное. Результатом этого стало разгром значительной части коммерческой инфраструктуры. Авторы должны получать за свою работу деньги, я в этом совершенно убежден, но, помимо прочего, бесплатность музыки лишает ее ценности. Люди перестают быть ей преданными, ее можно скачать на телефон, а потом стереть; она больше не важна. Не помогла тут и та невероятная жадность, которую проявили звукозаписывающие корпорации, когда в 1980-е годы переиздавали на CD свои каталоги и нещадно грабили потребителей. Это одна сторона проблемы. Но есть и другая: родители нынешних молодых тоже выросли на поп-музыке, и бунт против взрослого мира теперь довольно сложно выражать таким образом. Мои родители, например, закатывали мне чудовищные скандалы из-за пластинок, но теперь-то в отцах сплошные старые рокеры. В чем-то это и хорошо: люди несколько младше меня, кажется, имеют с со своими детьми гораздо большее взаимопонимание, чем это можно было вообразить в мое время. Тем не менее можно сказать, что поп-культура и музыка в том числе одержали настолько полную победу, что просто-напросто стали неотъемлемой частью повседневной жизни.

П. Ф.

А вы согласны с тем, что идеологический фронт сейчас сдвигается в сторону все более младшего возраста, что молодежь и подростки уступают место в центре внимания общества собственно детям?

Д. С.

Да, во многом это так, но эта тенденция наблюдается уже десяток-другой лет. Я бы сказал чуть иначе: если раньше тинейджер, то есть то явление, которое я описываю в своей книге и которое мы тут обсуждаем, жестко определялся как человек от 13 до 24 лет, то теперь это понятие применимо к людям от 5 до 75 лет. Полагаю, это можно считать показателем его успешности.

П. Ф.

То есть победил инфантилизм?

Д. С.

Я не уверен, что это именно инфантилизм. Да, взрослые потребляют те же вещи, что и их дети, но это не инфантилизм. Не вижу ничего инфантильного в пятидесятилетнем мужчине, покупающем записи Нила Янга. Это акт соучастия в искусстве, и в этом нет ничего плохого. Вообще, слово «инфантилизм» меня всегда настораживает. Это довольно спорная концепция. Я не имею ничего против взрослых людей, слушающих музыку своей молодости, особенно если в остальных отношениях они ведут себя как ответственные зрелые граждане – воспитывают детей, платят налоги и т. д. Более того, как взрослый человек я считаю очень важным сохранять представление о том, как я думал и чувствовал в молодости, когда формировалась моя личность. Поэтому я не очень люблю разговоры про инфантилизм – в этом во всем слишком много оценочного.

П. Ф.

Ну хорошо, а вот с точки зрения человека в середине седьмого десятка…

Д. С.

Нет уж, позвольте, мне всего 62!

П. Ф.

Простите. Но все равно – как этот триумф молодости в нашей культуре изменил жизнь пожилых людей?

Д. С.

Как я уже говорил, изменился характерный для них тип потребления, и это неплохо. Но что не менее, а может и более важно для человека моего возраста – это здоровье. Идея, что люди остаются молодыми, имеет очень определенные естественные рамки: это не может и не должно продолжаться неограниченно долго. Опасности бегства от своего биологического возраста прекрасно описаны в двух классических романах рубежа XIX-XX веков: в «Питере Пэне» и «Портрете Дориана Грея». Достаточно посмотреть на многих из наших престарелых рокеров, чтобы понять – вот же он, Дориан Грей, при этом не прекрасный юноша, а его пугающий портрет на чердаке. Но если благодаря развитию медицины мы и дальше будем двигаться к популяции, в которой очень велик процент здоровых стариков, то я ничего не имею против пожилых людей, мыслящих как молодежь. Что это значит? Быть заинтересованным в переменах, быть готовым приспособиться к новому и сохранять незашоренный взгляд на реальность. Все это очень важные уроки, преподанные мне в молодости поп-культурой, и в старости они не теряют для меня своего значения. Я по прежнему увлечен будущим и не хочу все время думать о прошлом – это, в конце концов, скучно.

comments powered by Disqus