The Prime Russian Magazine

А. О.

Как получилось, что вы, химик и инженер по образованию, оказались в центре художественной жизни Нью-Йорка, на «Фабрике» Энди Уорхола?

С. П.

У нас с Уорхолом был общий знакомый – Тодд Браснер, он и привел меня на «Фабрику». Энди немедленно поинтересовался, готов ли я приступить к съемках фильма про Джексона Поллока. Я ответил, что никогда ничего не снимал, а он сказал – отлично! Но наследники авторских прав Поллока нам тогда не дали разрешения на съемки, иначе, возможно, моя жизнь сложилась бы совершенно по-другому... Тем не менее мы сдружились с Уорхолом. Ему было особенно нечем заняться в течение дня, и мне, в общем, тоже. И мы просто гуляли по галереям и блошиным рынкам. По воскресеньям я заезжал за Энди, потом он заходил в церковь ровно на двадцать минут, молился там, потом кормил голубей в течение пяти минут, а затем мы отправлялись на блошиный рынок и проводили там весь день.

А. О.

Что же вы там искали?

С. П.

Он всегда пытался найти новые образы, которые могли бы вдохновить его. Я думаю, он боялся, что ему нечего будет рисовать. И если он находил что-то интересное там, то всегда торговался, например предлагал обменять на портрет... Однажды он увидел на блошином рынке копию картины Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». Он мне сказал, что собирается нарисовать это. Я помню, еще предупредил его, что, если нарисуешь Христа, католики тебе этого не простят. К счастью, Энди не слушал меня. Я думаю, Уорхол получал массу вдохновения, когда он мог свести воедино эти вещи из прошлого и настоящего. Мы также посещали промышленные экспозиции. Собственно так мы проводили всю неделю, кроме субботы, в субботу он всегда работал.

А. О.

Нью-Йоркскую академию искусств вы тоже организовали от нечего делать?

С. П.

Мы организовали ее, потому что поняли, что достаточно просто сможем найти финансирование через всех тех людей, которых Энди знал. Для него это было вообще не проблемой. Например, я помню, на открытом уроке Энди сказал одному знакомому, который там был: «Не хочешь к нам присоединиться?» И не дожидаясь ответа: «Стюарт пошлет тебе материалы позже». Вот так мы и организовали это учреждение. Энди, кстати, всегда жалел о том, что не изучал искусство рисования так, как это делали старые мастера. И Нью-Йоркская академия искусств была как раз и задумана им для того, чтобы художники-модернисты могли изучать классическое рисование.

А. О.

В это же время он запустил свой журнал «Интервью». Вы ему помогали и с журналом?

С. П.

Ну как помогал... Поначалу мы просто раздавали журнал бесплатно. По утрам Энди, я и его помощник просто шли на Мэдисон-авеню и раздавали его всем, заходили в галереи и спрашивали: «Не хотите ли почитать бесплатный журнал?»

А. О.

В 1959 году вы организовали несколько компаний по производству пластика. Как вы все совмещали?

С. П.

Если правильно запустить компанию, она будет работать на автопилоте. Я еще организовал несколько лабораторий, мы одними из первых в стране начали исследовать СПИД и регенеративную медицину. В университете я изучал не только химию, но и инженерию. Тогда же я начал исследовать механические силы, которые образовали формы жизни. Меня всегда волновал этот вопрос – почему скелеты приняли именно эту форму. Американские же ученые, когда поняли, что ответа на этот вопрос наука не дает вообще, сказали: «Хорошо, скорее всего, это промысел Божий...»

А. О.

А как же теория эволюции Дарвина?

С. П.

Теория эволюции Дарвина рассказывает о том, как А превратилось в Б, но о том, откуда взялось А, там нет ничего. Моя теория впервые объясняет происхождение форм природы и описывает законы самоорганизации и прообраз всего живого – урформу, название я взял у Гёте. У него есть книга, которая называется «Метаморфозы растений». Там впервые он описал урформу как прообраз всех форм природы. Но Гёте не смог доказать свою теорию, однако его идеи вдохновили ученых ХIХ столетия, которые полностью описали эволюцию скелета. Они также пришли к выводу, что все существа в определенном смысле похожи друг на друга и должен быть какой-то общий принцип. И в моей лаборатории мы решили смоделировать этот прообраз. Получился валик (математики называют его торус) – структура из протоплазмы и молекул ДНК. Этот валик пребывал в постоянном движении. Именно это движение в течение миллионов лет и привело к образованию конкретных форм, которые потом стали живыми организмами. Мы создали модели урформы и открыли, что они при разных стечениях обстоятельств могут принимать самые разные формы.

А. О.

То есть согласно вашей теории все живые организмы на Земле произошли от этого валика?

С. П.

Мы все – позвоночные, насекомые, ракообразные, пауки и черви – все организмы устроены по принципу двусторонней симметрии. У всех внутри находятся трубки, рот впереди, глаза наверху, пары соединенных конечностей расположены под каждым сегментом тела, у всех одинаково устроен двигательный аппарат, у всех подобное сексуальное поведение. Это был хаотический процесс, сыграли роль мельчайшие отличия в структуре мембраны и эластичность молекул, это и привело к большим различиям в способах объединения и размножения первых клеток. Миллионы различных видов – это просто вариации в пропорциях одной и той же формы тела. Я считаю, что биоразнообразие вообще является иллюзией.

А. О.

Каким образом вы пришли к идее урформы?

С. П.

Я задумался о своей бабушке и пришел к выводу, что каждый человек на самом деле уже существует в теле его бабушки. В виде идиоплазмы, находящейся в яйцеклетке, которая станет его матерью. А известно, что каждая девочка рождается с набором яйцеклеток. Однако яйцеклетка – это вовсе не то, из чего возникла жизнь, сама яйцеклетка сформирована идиоплазмой. Идиоплазма является очень интересным веществом, которое находится в теле женщины и все время растет до тех пор, пока не превращается в яйцеклетку. Урформа подобна этому веществу, из нее и сформировалось все живое миллиарды лет назад на Земле. Процессы сегодня невозможно проследить, так как эволюция прогрессирует, и с появлением новых ступеней, первые исчезают. Но с помощью математических реконструкций их можно воссоздать.

А. О.

Почему на вас набросились представители фундаментальной науки? Например, известный блогер и ученый PZ Myers назвал вашу работу абсурдной и бездоказательной.

С. П.

Вот именно что – блогер. PZ Myers вообще больше пользуется нецензурными выражениями, чем научной логикой.Он даже не читал мою работу. Не секрет, что многие ученые спонсируются государством, и, если они признают мою теорию, это будет значить, что их теории неправильные и они просто потеряют финансирование. Поэтому некоторые биологи проигнорировали ее, другие без указания причин объявили неверной. Однако есть серьезные ученые, которые приняли теорию, – она уже была опубликована в международном журнале по астробиологии, который издается Cambridge University Press, и в журнале, издаваемом NASA. Недавно меня пригласил израильский институт Weizmann читать лекции на ежегодной конференции общества ILASOL, занимающегося происхождением жизни на Земле.

А. О.

То есть сторонники у вашей теории все-таки есть?

С. П.

Я, кстати, читал недавно статью русского ученого, профессора Московского университета Владимира Воейкова. Он пишет, что неодарвинизм – это догма, которой многие прикрываются, чтобы не решать реальные проблемы.

А. О.

У вас огромная коллекция скелетов самых разных организмов на втором этаже, это она вас вдохновила?

С. П.

Еще когда я учился в колледже, я интересовался структурой тела, собирал различных насекомых, бабочек и стрекоз. После этого я начал собирать скелеты и кости – это то, чем ученые всегда занимались. Сегодня у меня в коллекции более сотни скелетов. И когда ты видишь все это ежедневно, то постепенно начинаешь понимать принципы преобразования. Как одно произошло из другого. Один мой друг, который занимался анатомией, мне посоветовал иметь в своей коллекции больше одного примера каждого вида, чтобы знать, что является нормой, а что – вариацией.

А. О.

Стоит ли ученым вообще обращаться за идеями к искусству?

С. П.

Меня всегда вдохновлял Леонардо, он как раз сочетал науку с искусством. Да Винчи искал законы механики в человеческом теле, изучал устройство скелета. Я также обратился к механике, чтобы понять, как образовались различные формы живых организмов. Наука, особенно такая, как анатомия, всегда была тесно связана с искусством. Вот Сальвадор Дали, с которым я общался, тоже вполне себе синкретичный художник. Первым использовал голограммы. В «Дневнике одного гения» описывал, как с помощью молекулярной модели изобразить вознесение...

А. О.

Каким человеком был Дали?

С. П.

Настоящим гением. Он выдавал огромное количество невероятных идей, которые лежали совершенно не в той плоскости, в которой люди привыкли думать. Его понимание пространства, материи, времени и разума превзошли все, что кто-либо мог бы представить. И я считаю, общение с ним помогло мне натренировать мой мозг так, чтобы не думать о вещах привычным для большинства людей способом. Я знал его достаточно хорошо, поскольку он позволил мне помогать ему с делами в Нью-Йорке, и часто навещал в отеле, где он рисовал. Разговаривая со мной, Дали вообще не смотрел ни на холст, ни на кисть, но каким-то образом создавал настоящие шедевры. Но чисто по-человечески Дали был, конечно, тот еще тип. Он верил, что он суперчеловек и поэтому не должен иметь никаких обязательств. Например, он никогда не оплачивал счетов и вообще смотрел на всех людей свысока. Впрочем, его жена Гала была еще хуже.

А. О.

Дали хотел приобрести что-то из вашей коллекции искусства?

С. П.

Мы, собственно говоря, познакомились, когда он пришел посмотреть мою коллекцию. Дали первым делом поинтересовался, не хочу ли я пожертвовать бесплатно для его музея некоторые произведения, которые ему понравились. Но я ему отказал. Камин, мебель, витражи – вы все это приобрели на аукционах или они остались от прежних владельцев? Эта квартира принадлежала одной даме, которая тут жила 60 лет. А я купил ее в 1975 году. Но я полностью заменил мебель ХIХ века, на ренессанс и готику, в основном... Остались только обои ХIХ века из розовой парчи, я обещал прежней хозяйке не убирать их. Ее муж был директором Манхэттенской оперы. А она сама дружила с русским певцом Федором Шаляпиным и балериной Анной Павловой. Они часто тут бывали.

А. О.

Вы были в России дважды, первый раз еще во времена Брежнева. Ничего не привезли для своей коллекции искусства?

С. П.

В 1970 году я прелетел в Москву на промышленную выставку. И Брежнев пришел посмотреть наш стенд, а я в это время гулял по Третьяковской галерее. Американское правительство тогда чуть не выслало меня обратно – они были просто в ярости, что я пропустил Брежнева... Кроме того, я обменял в Сокольниках свой прекрасный джинсовый жилет на икону, которая оказалась фальшивкой. У меня осталась только коллекция значков, которую я приобрел у мальчишек за жевательные резинки. Я полагал, что за все эти манипуляции меня вполне могли упрятать в Сибирь... В общем, когда я вернулся в Америку, то поцеловал землю и немедленно отправился в ближайший «Макдоналдс».

А. О.

Но ваше последнее путешествие в Санкт-Пе­тербург, кажется, было несколько более удачным.

С. П.

В Эрмитаже я сделал одно интересное открытие... У меня есть античная статуя Афродиты, которую я когда-то купил у дилера на Манхэттене, а в Эрмитаже я увидел Афродиту, которую купил Пётр Великий, – она была очень похожа на мою статую. У них совершенно одинаковые позы и выражение лица. Приятно узнать, что у меня такой же вкус, как у Петра Великого.

А. О.

Как вы собираете коллекцию?

С. П.

Если люди знают, что ты коллекционер, они сами приносят тебе вещи. Можно покупать вещи у арт-галерей, хотя я предпочитаю пойти на аукцион и поднять руку. Мы с Уорхолом однажды на аукционе купили вместе древнюю статую Антиноя, любовника императора Адриана. Он даже описывал этот случай в своих дневниках. Эта статуя стояла у кровати Энди. После смерти, когда распродавали его имущество, она снова оказалась на аукционе и я купил ее во второй раз.

А. О.

Сегодня на блошиных рынках Нью-Йорка можно найти что-то стоящее?

С. П.

Я до сих пор посещаю их каждую субботу и воскресенье утром. Поверьте, если прийти достаточно рано, то все еще возможно найти шедевр.

comments powered by Disqus