The Prime Russian Magazine

Л. Д.

В обыденном сознании хаос — синоним беспорядка, неопределенности; у этого понятия сугубо негативные коннотации. С точки зрения математика это так?

Г. М.

В 1960‑х годах произошла научная революция, и это стало не так. Если помните, у Эшера есть картина «Хаос», и там есть образ беспорядка, мусора, случайных неорганизованных вещей. Вместе с тем выяснилось, что множество систем и органов человеческого тела — нервная система, сердце, желудочно-кишечный тракт — работают отчасти в хаотическом режиме. То есть хаос возникает как инструмент, для того чтобы гибко подстраивать те или иные системы. Но с другой стороны, можно — в определенных задачах — рассматривать хаос как некий сверхсложный порядок.

Л. Д.

Это означает, что изучающий хаос должен обнаружить в неупорядоченном элементы порядка, что цель — добраться до сверхпорядка, который не виден невооруженным глазом?

Г. М.

Цели, как всегда, две. Одна цель — фундаментальной науки — понимание: мы с новой точки зрения, но более глубоко, чем раньше, осознаем, как устроена природа. Второе — это использование понимания: как, применяя его, достать звезду с неба. Что касается хаоса, то здесь произошла революция в науке. Идея Ньютона: Бог создал Вселенную как гигантский часовой механизм, дал ей первотолчок — и дальше, в общем, ни во что не вмешивается. А замысел Творца должны понять ученые, в этом смысл их деятельности. По Лапласу, Бог уже не нужен, Вселенная и так работает как часы. Наполеон спрашивал Лапласа, где в его системе Бог, и тот ему отвечал: «Я не нуждаюсь в этой гипотезе». С ощущением, что где‑то есть порядок (быть может, мы его не замечаем, но порядок — основа основ), люди смогли расстаться не скоро. Важная дата — 1963 год. Мировоззрение может измениться, но хаос — существенная часть нашей реальности. Он в огромной степени определяет пределы наших возможностей. С другой стороны, выяснив, чего добиться нельзя, мы начинаем свободнее работать в поле, где многое все же можно. Поэтому здесь мы ближе всего к фаустовской трактовке. Помните, как Мефистофель говорит: «Природа? Чем она ни будь, но черт ее соавтор — вот в чем суть». Мы понимаем, что хаос — важный компонент и, в сущности, творец реальности.

Л. Д.

А почему 1963 год?

Г. М.

В этом году произошло три очень важных события. Во-первых, к 1963 году относится публикация замечательного рассказа Рэя Брэдбери «И грянул гром», где сущность хаоса проговорена на гуманитарном уровне. В этом же году выходят фейнмановские лекции по физике, где Фейнман говорит, что наша проблема в описании турбулентности находится совсем не на квантовом уровне, что хаос лежит и на уровне классической науки. И, конечно, это год публикации работы американского метеоролога Эдварда Нортона Лоренца. Взяв сверхпростую модель формирования погоды — подогреваемый снизу слой газа, — он показал с помощью компьютерных моделей и некоторых довольно несложных выкладок, что наши возможности предсказаний принципиально ограничены. Не мощностью нашей вычислительной техники, не точностью наших наблюдений. Это глубокое, фундаментальное свойство природы.

Л. Д.

Непредсказуемость и неупорядоченность?

Г. М.

Я бы даже сказал не так. Вот ребенок: он рождается, подрастает, у него ощущение, что мир бесконечно велик, что папа с мамой никогда не умрут, что для него нет пределов, он может стать кем угодно, делать что угодно. Потом ребенок вырастает — и понимает, что некие пределы существуют. И осознание этих пределов будет не слабостью, а силой. Точно так же развивалась наука. Стало понятно на каком‑то этапе, что мы не можем создать вечный двигатель, какая бы механическая конструкция ни была создана. Мы не можем взять и ниоткуда получить работу. Всегда где‑то нужна батарейка, где энергия запасена. После многих веков попыток был сформулирован закон сохранения энергии, и пока мы не знаем его нарушений. Если кто‑то сумеет его опровергнуть, рухнет все здание науки. Далее развитие термодинамики и интерес ко всяческим тепловым машинам привели к формулировке второго начала термодинамики. Мы не можем передавать тепло от холодного тела к горячему, не меняя окружающей среды, не можем получить работу такого типа. Присутствует стремление к энтропии, к наименее упорядоченному состоянию. Больцман говорил, что Вселенная движется к тепловой смерти. Сейчас мы смотрим на все немного по‑другому. Но в том, что мы не способны создать вечный двигатель второго рода, нет сомнений.
    Квантовая механика показала, что мы не можем измерить скорость и координаты микрочастицы в данный момент времени с произвольно высокой точностью. Мы должны выбрать: либо точно мерим координаты и неточно импульс, либо точно измеряем импульс и тогда неточно — координаты.
    Как только мы осознали, что у нас есть фундаментальные ограничения, это оказалось очень здорово. Выяснилось, что, работая около этих границ, мы можем сделать намного больше, чем не зная, что такие границы существуют. И вот сейчас можно сказать: та революция, которая произошла в физике, математике, шире — нелинейной науке, состоит в том, что у нас есть принципиальные ограничения в сфере прогнозирования.
    Лаплас полагал, что разум, который может охватить координаты и скорости всех частиц во Вселенной, как угодно далеко сможет заглянуть в прошлое и будущее. Мы сейчас думаем иначе. Сейчас мы полагаем (и реальность наше мнение подтверждает), что у нас есть горизонт прогноза. Почему? Очевидная вещь: за время развития ЭВМ их быстродействие увеличилось в 250 миллиардов раз. Ни одна технология не знала таких темпов. Но в том, что касается погоды, успехи скромны: хорошо, если мы можем дать точный прогноз на день, да и то не всегда. Оказывается, никакие усилия тут не могут помочь. Сколько бы спутников ни запустили и какие бы компьютеры ни изобрели, мы не можем предсказать погоду далее, чем в среднем на три недели, причем в достаточно общих чертах: температура, давление, ясно будет или облачно. Это принципиальное ограничение. В разных сферах — свой горизонт прогноза. Для океана это примерно полтора месяца, для вспышек на Солнце — годы. Аналогично дело обстоит и с общественными процессами. Поэтому оптимизм Лапласа и людей, которые объявляют, что могут предсказать все, что угодно, не оправдан.

Л. Д.

Как так получилось, что писатель и метеоролог вдруг одновременно приходят к одной мысли? Почему существование этого горизонта возможностей не было обнаружено, например, при Аристотеле?

Г. М.

Если ХХ век исследовал отдельные объекты, то в центре внимания XXI века, видимо, будут целые системы. Будет осознано некое единство реальности. Одни и те же мысли, настроения, дух, проблемы пронизывают искусство, мироощущение, науку. У Мандельштама есть книга о творчестве Данте, где он настаивает на пророческой сущности поэзии: нечто, что ученые откроют позже, уже живет — как мечта, как сознание. Очень любопытно в этом плане начало ХХ века. Герберт Уэллс пишет роман об атомной бомбе. Сейчас обнародована роспись встреч Сталина — и оказывается, он провел много часов, беседуя с В. И. Вернадским, который говорил, что уран станет главной силой ХХ века, хотя еще не было никаких ключевых экспериментов, которые подтвердили бы факт самопроизвольного деления, вели к созданию бомбы. Мало того, мы имеем некоторое своеобразное программирование. Огромную роль в американском атомном проекте сыграл физик венгерского происхождения Лео Силард. Он прочитал Уэллса, начал на эту тему размышлять — и понял, что пора действовать. Знаменитое письмо Эйнштейна Рузвельту о том, что возможно создание атомной бомбы, в огромной степени инициировано им. У нас: сессия академии наук, 1941 год. Что говорит Вернадский? «Пора заниматься урановыми делами». Не имея никакой разведывательной информации, он заглядывал в будущее. Было ощущение, хотя не было какого‑либо информационного подкрепления.

Л. Д.

Это можно назвать «дух времени»?

Г. М.

Да, дух времени. Очень часто мы находим то, что искали. Получается, как будто мир — некое зеркало. А что касается хаоса… Помните у Маршака? «Не было гвоздя — подкова пропала. Не было подковы — лошадь захромала. Лошадь захромала — командир убит. Конница разбита — армия бежит. Враг вступает в город, пленных не щадя, оттого, что в кузнице не было гвоздя». Малая причина имеет большие следствия.

Л. Д.

Это как раз брэдберианская ситуация.

Г. М.

Абсолютно верно. Но там‑то забавный детский стишок, а у Брэдбери все приобретает трагический оттенок. Человек после удачно проведенной президентской кампании отправляется в сафари на миллионы лет назад — потому что уже понятна причинно-следственная ткань всего, что произошло. Но чтобы ее не нарушить, убивают тех динозавров, которые и так умрут. При этом очень важно не сходить с дорожек, которые проложены. Выскакивает динозавр, герой стреляет, промахивается, естественно, динозавра тут же завалили егеря. Но он сошел с дорожки и раздавил золотистую бабочку — и возвращается во времени. Сначала меняются краски, цвета, потом он с ужасом видит, что меняется текст в газете. Герой прибывает в свое время, где выясняет, что исход выборов иной. Его убивают. И вот там образ, как в английской песне в переводе Маршака: когда он раздавил бабочку, он повалил маленькие костяшки домино, те повалили костяшки покрупнее, потом начали падать большие — и произошло то, что произошло.
    В чем прелесть теории хаоса? В том, что описанная ситуация типична. О том, что малые причины имеют большие следствия (математики называют это чувствительностью к начальным данным), знали еще в 1940 году. Представьте себе идеальный бильярд, в котором нет трения и потерь энергии. Угол падения равен углу отражения. У шарика есть два варианта судьбы. Если тангенс угла, под которым вы его послали к борту, будет рациональным числом — отношением двух целых, — то рано или поздно он вернется в ту же точку, если иррациональным — он будет бегать сколько угодно, но в ту же точку не вернется, будет заполнять все это пространство, бегать равномерно. А теперь предположим, что у нашего бильярда вогнутые стенки. И тогда мы, чуть изменив угол движения шарика, через несколько отражений уже не сможем предсказать его траекторию. И эта ситуация была математиками осознана. То же самое с лучами света, с массой всего. Как говорил Лейбниц, математика — это наука о возможных мирах. Во многих американских университетах математические факультеты находятся в отделениях изящных искусств. Это сфера творчества. Когда Лобачевский отрыл неэвклидову геометрию, это произвело такое впечатление, что великий Гаусс специально занимался триангуляцией. Потому что в геометрии Лобачевского бывают треугольники, у которых сумма углов близка к 180 градусам, а бывают треугольники, у которых сумма углов — 270 градусов. По сути дела, математика предлагает массу возможностей. Природа реализует лишь небольшое их количество. Так вот: в чем же удача, открытие, прозрение Лоренца? В том, что он посмел высказать мысль о типичности ситуации.
    В самом деле, давайте вспомним теорию относительности. Главное ее содержание — на студенческом уровне — это преобразование Лоренца. Как меняются время и координаты в движущейся системе отсчета. Формулы, которые студенты должны знать. Но ведь это придумал не Эйнштейн, а Хендрик Лоренц, причем по совсем другому поводу, полагая, что это некая математическая вещь. Их прекрасно знал Пуанкаре. В чем величие Эйнштейна? В его утверждении, что природа так устроена, что это не случайность, не математический кунштюк, а действительность. То же самое сделал Эдвард Лоренц: построил модель, исследовал ее и заявил, что природа так устроена. Та самая ситуация — не было гвоздя, и лошадь захромала. Ситуация типична, и это меняет все.

Л. Д.

Я правильно понимаю, что эти открытия позволяют и ученым, и профанам экстраполировать теорию хаоса на повседневную жизнь — экономику, понимание истории?

Г. М.

Конечно! Смотрите, вот одна из довольно очевидных вещей. У нас нет единой траектории, одного пути в будущее, возможны варианты. Вот мы развиваемся — ваша компания, журнал, страна. Если мы следуем Лапласу, Ньютону, то у нас нет свободы воли, мы абсолютно предсказуемы. Это еще хуже, чем у Шекспира, потому что Лаплас говорит: мы не просто театр, а кукольный театр. У нас есть определенные траектории, и все уже предусмотрено, нет вариантов. Собственно, центральный миф всей античности, миф об Эдипе, о чем он? Отцу Эдипа дал предсказание дельфийский оракул, что ребенок, которого он родил, убьет его, женится на своей матери и погубит город. Тот делает все, чтобы этого не произошло, велит казнить ребенка и т. д., но предсказание исполняется. Идея предопределенности.
    По-видимому, в огромном количестве ситуаций случайности несущественны. Масса разных причин, масса за и против. Но есть нужное место, нужное время, есть то, что Лоренц назвал «эффектом бабочки». Если бабочка взмахнула крылом в правильное время в правильном месте, то через три недели — ну или смотря, каков горизонт прогноза, — это может вызвать разрушительный ураган за сотни километров от этого места. Или общественные вещи: ведь если такая возможность присутствует, то есть шанс развалить государство по телефону. Я даю вам информацию, вы начинаете обдумывать, она меняет ваши действия и т. д. Мы чуть‑чуть сдвигаем траекторию — и эта сдвинутая траектория может привести совсем не туда, куда ожидали. Области неопределенности мы назвали областями джокера, от joker — «шутник», карты, которую можно назначить любой другой картой. Представьте себе, что мы играем в покер. Если есть джокер, то вы ни в чем не уверены: возможно, у меня есть джокер и я назначу его тузом. Поэтому степень неопределенности резко растет. И вот в этих точках как раз играет хаос.

Л. Д.

То есть становится возможным некое катастрофическое событие?

Г. М.

Здесь в свои права вступает хаос, играют ваши смыслы и ценности, ваша удача. Приобретает значение множество случайных вещей. Вот тут и выясняется, что все из‑за гвоздя. С точки зрения экономики это осознал выдающийся спекулянт Джордж Сорос. Вот вам ситуация: вы руководите банком, смотрите за выданными кредитами, возвратами. И вдруг выясняется, что ваш банк терпит крах. Пришло время принимать решение. И вы принимаете, например, такое: я как честный человек объявлю себя банкротом, пусть будет антикризисный управляющий, в этом есть свои плюсы — он посмот-рит на людей, потенциал и, возможно, вытянет. Второй вариант: вы прихватываете портфельчик, убегаете в Лондон или Нью-Йорк, заботитесь о своих близких и родных и оттуда объясняете, как надо было здесь проводить реформы. А третий вариант такой: вы берете и делаете парадоксальную вещь — объясняете, что у вас новая программа, что вы начинаете выдавать деньги под низкие проценты, устраиваете презентацию и т. п. Иногда это позволяет переломить ситуацию. Здесь наша свобода воли и проявляется.

Л. Д.

Правильно я понимаю, что в мире до 1963 года ученые интересовались стандартными траекториями, а после 1963‑го — погрешностями? И вот это и есть вторжение хаоса, фактор джокера, черный лебедь?

Г. М.

Совершенно верно, черный лебедь. Огромная роль в том, чтобы идеи хаоса проникли в массовое сознание, сыграна Нассимом Талебом. Он был финансовым аналитиком, анализировал, в частности, деятельность казино в Лас-Вегасе, смотрел, где были максимальные потери. И ситуация оказалась поразительной. Стандартный взгляд примерно таков: наибольшие потери — когда кто‑то мошенничает, что‑то утаил. Но ведь повсюду камеры, крупье полностью прозрачны, они прошли жесткую школу. А где тогда? Выяснилось, что главная потеря — штраф. В казино был ручной тигр — нужен же посетителям адреналин! — и он ходил между столов. Кто‑то из посетителей решил его подергать за усы, а тот взял и снял ему лицо. А это был актер-комик, звезда одного из популярнейших американских сериалов. Объем штрафов превысил все, что они платили до этого.
    Поэтому Талеб очень разумно сказал, что есть Среднестан, где тонны, километры, доллары — все посчитано, все по правилам, и можно оценить ваш заработок за всю жизнь. А есть Крайнестан, где вы вступаете в игру, не понимая ни возможного объема своего выигрыша, ни последствий. И поэтому для каждого человека важно понять, хочет он жить в Среднестане или в Крайнестане. Вы понимаете, что в Крайнестане один человек может получить миллиард, а остальные вообще ничего за всю жизнь, масса разрушенных надежд и всего прочего. Вы готовы играть в такую игру? Вам решать.

Л. Д.

То есть то, что воспринималось как статистическая погрешность, края гауссова колокола, в сознании современного человека обрело центральное значение? Это и есть главное последствие условного «1963 года»?

Г. М.

Произошло следующее: мы с вами живем одновременно в двух реальностях — в Крайнестане и в Среднестане. Вот вы водите автомобиль, знаете, сколько он стоит, знаете, что будет, если вы его разобьете, какую получите компенсацию. Отсюда страхование жизни, у вас есть простая статистика — Среднестана. Там гауссовы колокола, все чудесно. Те люди, которые страхуют жизнь, об обозначениях договорились еще в 1895 году. Тут все (ну, по крайней мере, очень многое) понятно в деталях. И вдруг выясняется, что есть кое‑что еще. Что означают гауссовы кривые? Они означают, что чудес не бывает. Как только вы сказали: «Чудес не бывает», — это означает, что вы выбрали Среднестан. Отсюда масса простых инженерных конструкций, рассчитанных на мир без чудес. Взяли двойной или тройной запас прочности — ведь точно ничего не должно произойти. Что еще означают эти гауссовы кривые? Они означают, что вы можете с легким сердцем сказать: справа на графике у нас трехметровые гиганты, которых мы никогда не увидим, а слева 30‑сантиметровые карлики — и их мы тоже никогда не увидим. Поэтому можно наплевать на это. То же самое при пошиве одежды, оценке спортсменов — фактически все способности людей распределены по гауссовой кривой. Правда, людей с низкими способностями чуть больше, чем с высокими. А теперь ситуация другая. Вы живете в мире восточных сказок. Сказки «Тысячи и одной ночи». Там другая статистика. Там распределения с «тяжелыми хвостами». Вы живете-живете нормальной жизнью — потом разбили бутылку, а в ней — джинн под 30 метров высотой. А потом дэв может встретиться — стометровый! Или ифрит — 200 метров! Не часто, не на каждом шагу, но если они вам встретились — то меняется все. И выясняется, что в массе случаев мы живем в мире восточных сказок. Например? Это катастрофы на атомных станциях. Это ущерб от финансовых кризисов.

Л. Д.

Получается, черные лебеди — события, которые не должны происходить, но происходят?

Г. М.

Да, они очень маловероятны, они никак не должны случиться, но они случаются. В случае Чернобыля, например, кто бы мог предположить, что отключат пять систем защиты? Наводнения, землетрясения, ущерб от утечки конфиденциальной информации — в массе серьезных случаев, где мы имеем дело не с одним объектом, а с некоей системой, оказывается, что мы живем в мире восточных сказок. Это означает, что одно крупное событие в этой сфере может нанести больший ущерб, чем все, которые были до этого. Авария на Чернобыльской АЭС вышла по тогдашним деньгам в 250 миллиардов долларов (другие эксперты говорят — до 500 миллиардов). Это пока больше, чем ущерб от всех аварий в атомной энергетике вместе взятых. Сэкономили вы на страховке машины — понятно, сколько вы проиграете, скупой платит ну дважды, ну трижды, за чужую надо еще отдать. А вот Фукусима. Как только Фукусима (в переводе — «Город счастья») была построена — а возведен был реактор на берегу океана, поскольку Япония — небольшая страна, энергоресурсов фактически нет, — так сразу японские инженеры с японской дотошностью начали писать письма, что надо либо поднять генератор для охлаждения реактора на высоту, либо выстроить стену, которая его защитит. Потому что в ХХ веке были волны и десяти-, и двадцатиметровые в этом месте. А когда отключается реактор, генерируется остаточное тепло. Это немного, тысяча кипятильников, но поскольку они постоянно работают, то они все расплавят, если их не охлаждать, и вы должны об этом позаботиться. Фукусима была построена исходя из того, что волна цунами будет максимум шесть метров. Вся реконструкция стоила 400 миллионов долларов. Мнение ученых и инженеров проигнорировали, произошла авария. Ситуация джокера. Хотя была возможность не допустить ее, но ей не воспользовались. Итог таков: по оценкам экспертов, Японии придется в течение ряда лет выложить больше 250 миллиардов долларов. То есть скупой платит не дважды, а пятьсот раз! Более того, когда мы имеем дело с обычными рисками, то логика примерно такая: ну разбили вы машину, ну не повезло, никто же не перестанет ездить на машинах, ничего страшного, вы не нанесли ущерба автомобильной отрасли. А здесь несколько аварий на атомных станциях — по большому счету три за всю историю — привели к тому, что изменилась траектория развития атомной энергетики вообще. В 1970 году речь шла о том, что к нынешнему времени на Земле будет 4,5 тысячи атомных станций. Сейчас их в десять раз меньше. То есть ваши локальные действия имеют глобальные последствия. Мы оказались в абсолютно другом мире, в Крайнестане, сами того не желая. Мы играем в ту игру, правила которой крайне важно было осознавать.
    На мой взгляд, ситуация такая: мы не можем (когда имеет место ситуация джокера) объяснить человеку, что надо делать. Но с помощью математических моделей, с помощью компьютерных расчетов — алгоритмов, которые анализируют большие информационные потоки, — можно сказать: ваше поле возможностей таково. Вот наиболее вероятные последствия, вот это, скорее всего, не реализуется, а вот здесь мы находимся в ситуации неизвестности. Далее человек решает, на что он ставит. Можно как Наполеон: главное — ввязаться, рассчитывать на везение, удача поможет. Но, понимаете, начинающим везет, а потом как‑то не очень. В США более 200 центров, которые показывают, каким сложится будущее, показывают военным, крупным компаниям, государству. У нас этим занимается группа энтузиастов. Более того, это особенно грустно потому, что, по идее‑то, этим могла и должна была бы заниматься академия наук.

Л. Д.

А разве ситуация «после 1963 года» не говорит о том, что будущим, по сути, нет смысла заниматься — оно же все равно непрогнозируемо?

Г. М.

Да, но нас это не утешает. Мы с вами сели играть. Вы играете за США, я за Россию. Я‑то полагал, что все по‑честному, а вы знали, что я проиграю. У вас была корпорация RAND, занимались прогнозированием, моделированием, всерьез. Кто своих целей достиг?

Л. Д.

А нельзя приписать это разному весу исходных данных? Богатая страна против бедной страны — ведь исход очевиден?

Г. М.

Конечно, но вспомните и другие модели — скажем, миф о Давиде и Голиафе. Если мы с вами поднимаем тяжести — да, вы сильнее, едите лучше, поднимаете больше. Но если мы играем в другие игры, то мы подстраиваем правила под свои возможности. Вот идеальный пример. Сейчас мы говорим, что помогли Украине на громадную сумму за постсоветское время — много десятков миллиардов долларов. Американцы говорят скромно, что они вложили пять миллиардов в систему образования, в массовое сознание. То есть весьма небольшими деньгами они смогли переформатировать сознание. Они нашли болевую точку, они поняли, что сложилась ситуация джокера. А как действовали мы? Мы даже не поняли, что тут многое решается. Какой механизм спекуляций по Соросу? Очень простой. Вы играете как всегда, как вчера. Что вчера, то и позавчера. А я‑то понимаю — и веду в целом ситуацию к точке джокера. Вы еще ничего не поняли, а я‑то понял уже: то, за чем вы следите, несущественно, а существенно нечто иное — например, уровень доверия, странные предрассудки и т. п. Я‑то это уже знаю. Пожалуй, суть происходящего точнее всего схватывает анекдот. Вот вы приходите в храм: «Господи, у меня много детей, я бедный и больной, помоги мне, пусть я миллион выиграю по лотерейному билету!» И так второй день, третий, постоянно то же самое. Наконец через месяц даже священник уже говорит: «Господи, ну ты Бог или не Бог, ну помоги же ты этому несчастному, мочи нет, как он мучается!» А Господь ему с креста и отвечает: «Да пусть он хоть билет‑то купит!» Это, к сожалению, наша ситуация. Теория хаоса, связанная с ней математическая история, проектирование будущего, стратегический прогноз — они как раз из этой сферы этого самого билета. Мы можем проиграть, да. Но если мы и играть не начали или сели за стол, не зная правил, то мы проиграем точно.

Л. Д.

Итак, рецепт: надо покупать билет и думать о том, что может вылететь черный лебедь?

Г. М.

Да, правильно. Рецепт простой. Технологии и экономика — нынешний день, образование — завтрашний, наука — послезавтрашний. Гайдар говорил: наука подождет. Но и завтрашний день наступает, и послезавтрашний. Поэтому для того, чтобы сегодня принимать разумное решение в массе разных сфер… Руководству страны надо заглядывать по крайней мере на 30 лет вперед. Вот мне ближе военная сфера. Сейчас у вас есть государственная программа вооружений, оборонный заказ — кажется, очень здорово, президент сказал, до 2020 года будем закупать оружие на 22 триллиона рублей. Много. Но наш военный бюджет составляет примерно 3,3 триллиона рублей. В долларах это 50 миллиардов. Это сравнимо с бюджетом одного бундесвера. Lockheed Martin, одна американская корпорация, работающая на войну, имеет оборот 36 миллиардов долларов. А есть еще Boeing и масса других корпораций. То есть, по сути, мы с вами находимся в положении Давида. Мы можем надеяться только на пращу. Мы по сравнению с Голиафом — по военному бюджету и по экономике — в десять раз меньше. Именно поэтому‑то Давид за пращу и взялся.

Л. Д.

То есть билет покупать надо?

Г. М.

Да. А как покупать? Смотрите. Вот сейчас у нас с вами роль пращи и нашей защиты играет атомное оружие — именно поэтому мы с вами и разговариваем здесь. Но ведь большие усилия затрачиваются на то, чтобы девальвировать это оружие, чтобы следующая война стала не такой, к которой мы готовимся. И для того чтобы сегодня принимать разумное решение в рамках очень скромных денег, нужно иметь прогноз хотя бы на 30 лет. Почему именно 30? Мы объясняли военным, и цифра их удивила. А это очень просто. Вот вы сегодня, например, решили финансировать некий вид вооружений. Не говоря об исследованиях, идеях, от начала инвестиций до того, как оружие пойдет в войска, пройдет как минимум десять лет. Вы сегодня начали, а получите нечто (или не получите) через десятилетие. Еще 20 лет — оно должно стоять на вооружении и создавать угрозы перспективным системам возможного противника. Вы должны понимать, каковы эти перспективные системы возможного противника, каков облик боя, и на каких театрах военных действий вы должны быть готовы воевать. К чему армия должны быть готова. То есть вам нужно заглядывать далеко вперед. И, исходя из этого, нужно проектировать будущее. Смотреть, с какими возможностями вы имеете дело. Крайне важно не имитировать. Помните чудесный телефон Хоттабыча? Из чистого золота, но не работает. Сколково, «Роснано». Вроде похоже — дома похожи, и музыка играет после семинаров, и закуски вкусные — все похоже, но… С 2001 года мы строим национальную инновационную систему. И… сами знаете.

Л. Д.

Но как осознание того, что такое хаос, его возможностей, может помочь отличить перспективность Сколкова от перспективности ОКБ Королева?

Г. М.

Есть такая вещь, которая называется «технологический прогноз». Этим очень серьезно занимаются в Японии, Южной Корее, США. Как? Они взяли на вооружение опыт нашего Госплана 1950 – 1960‑х годов. Вначале есть мозговой центр, который берется за эту работу. Потом есть эксперты. Вы делаете большой форсайт, прогноз для Японии на 30 лет вперед: где вы хотите, чтобы оказалась страна через 30 лет, какие есть ресурсы для этого, технологии, люди.

Л. Д.

Но какие же прогнозы, если вдруг черный лебедь вылетит?!

Г. М.

Очень верно говорит булгаковский Воланд: кирпич, как правило, произвольно не падает. Если вы думаете, что такие риски невозможны, то вы играете в орлянку. А если готовы, если заложили, что эти риски возможны и что, например, те риски, которые были десять лет назад, не те, что сейчас, и что будут…

Л. Д.

Что прошлое не дает модели для будущего.

Г. М.

Абсолютно верно. Где‑то повторится, а где‑то будет совершенно иначе. Если уж заговорили о рисках. Сейчас огромный блок рисков находится в промежутке «человек — компьютерная система». Помните гибель судна «Адмирал Нахимов»? Совершенная компьютерная система. И сухогруз. Один корабль идет на другой, а люди смотрят, разведет их электронная система или нет? Прекрасный самолет был у президента Польши. Более того, есть инструкция: в отличие от передвижения на суше и на море, в воздухе окончательное решение принимает только пилот. Не президент. Что сделал президент? «Садимся». Там свои опасности — между человеком и автоматизированными системами. Так вот, вы купили билет, вы спрогнозировали с перспективой на 30 лет вперед. Дальше можно обсуждать с обществом, это может быть выбор элиты, неважно. Вы полагаете: вот ваша желательная траектория. Вот чего вы хотели, вот какую цену мы заплатим за эту траекторию — сколько ресурсов, какие риски на этом пути, людей, человеколет и т. п. Какие риски на этом пути? И мы говорим: вот сейчас мы идем туда‑то, мы знаем, куда хотим. Потому что, как говорил Сенека, для судна, порт назначения которого неизвестен, нет попутного ветра. Так что мы идем туда — а теперь давайте в подробностях отследим ближайшие пять лет. В целом так, но по ходу возникли системные проблемы такие‑то, транспортные такие‑то, образовательные сякие‑то. Обычно получается около 70 – 80 проблем. Прошло пять лет — смотрим, что решили, что нет. На мой взгляд, у людей очень многое достаточно хорошо получилось. У нас есть окно возможностей, но мы же сами строим свою реальность. Мы говорим: образование — это завтрашний день. Есть такой тест PISA — средний ученик в разных странах, сравнение. Советские школьники по математике были в первой тройке или пятерке. Кто сейчас там? Вот именно: эти люди, которые планировали и проектировали. Япония, Китай, Южная Корея, Сингапур (блестящий пример очень хорошо отстроенного будущего), Финляндия, Эстония, Лихтенштейн (как ни странно). А где же мы? А у нас по математике 34‑е место, по физике и естественным наукам — 37‑е. Забавно при этом, что в стране сейчас каждый второй школьник пользуется услугами репетитора. У нас происходит бум: люди хотят вложиться в своих детей. Проводят олимпиады для младших школьников — отбоя нет. Но как же мы будем прорываться в будущее, если мы развалили свою систему образования? Понимаете, в чем прелесть. Погода — это действительно две-три недели. А вот климат — легче, многие медленные изменения — легче. Мы живем в обществе, где текут процессы с разными характерными временами. Вы хотите изменить культуру — это 20 лет. Вы хотите изменить смысл и ценности — это тоже 20 лет. Если вы сегодня хотите модернизировать общество, сделать людей более активными, — это тоже 20 лет. Надо начинать работать. Люди занимаются этим всерьез. Нас не боятся сейчас, и поэтому многое пишут открыто. У американского футуролога Элвина Тоффлера в книге «Война и антивойна» рассказывается, как американцы планировали вой-ну в Заливе 1991 года. Планировали за 15 лет до нее: какая будет техника, какой будет облик боя, чем и как будут воевать — то есть народ заглядывал в будущее. И вот, спрашивается, хорошо получилось или не хорошо? Я так понимаю, своих целей они достигли.

Л. Д.

Вопрос к вам именно как к математику, потому что как гуманитарии рассуждают, тут и так понятно: правда ли, что Россия — территория хаоса, страна, в которой течет «время Ляпунова», когда траектории людей заведомо непрогнозируемы? И, соответственно, правда ли, что хаотичность — необязательно наша беда, но еще и наше преимущество?

Г. М.

Видите ли, откуда у нас взялся хаос? Давайте будем говорить честно. Во-первых, это рискованное земледелие. Это климат. Вы работаете в Германии — вы получаете свои деньги, все отлично. Вы работаете у нас — и можете получить все, а можете — ничего. То есть мы в громадной степени находимся в той самой ситуации джокера, отсюда соответствующее сознание. Заметьте: любимая сказка Запада — про Золушку. Девушка действовала по инструкции, была усердной и получила принца на блюдечке. Наша любимая сказка — об Иване-дураке, о Емеле конечно же. Что это означает? По сути, Золушка находится в ситуации русла с большим горизонтом прогноза. Она действует по закону. А у нас герой оказывается в абсолютно новой ситуации, в совершенном экстриме, в области джокера. И вот тут‑то срабатывают его удаль, смелость, умение подумать, придумать что‑то, смекалка. Во-вторых, Россия велика. На Камчатку приказ от государя императора идет месяц, год. Естественно, человек должен действовать, исходя из обстановки. Если в том же немецком княжестве можно хоть ежедневно получать указания, то тут… Культивируется иной тип людей, которые готовы брать на себя ответственность.

Л. Д.

То есть географический детерминизм: география определяет судьбу и, соответственно…

Г. М.

Совершенно верно. Естественно. Вот мы смеемся над цитатой из Салтыкова-Щедрина про то, что строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения. Это ведь глубокая мысль. Например, в Америке 17 миллионов юристов. С женами и детьми — 50 миллионов. Это страна юристов. А у нас нет этих ресурсов. Более всего людей в целом сидят по тюрьмам в Америке — не на душу населения, а в целом. Каждый год арестовывают 14 миллионов человек — целый народ. У них закон. А что у нас? А у нас роль закона играют культура и совесть. В массе языков такого слова даже нет — «совесть». Потому что человек вынужден искать другие опоры, человек в случае джокера не может опереться на закон — это другая траектория. Поэтому, естественно, возникают другие люди, парадоксальные. Скажем, Дмитрий Иванович Менделеев. Чемоданных дел мастер. Выдающийся специалист по переплету, метролог, демограф и автор политики протекционизма. Он верстал план, который реализовал Александр Третий. Возникают удивительные фигуры, причем общество в нормальной ситуации их поддерживает. Не тянет их вниз — понимают, что если ты принес золотое перо, это здорово. Возникают неформатные люди. Когда сравниваешь, картина получается удивительная. Народ отчасти левшей, которые могут сделать нечто. Потом здесь совершенно другие стимулы. Вот я могу вам сказать — я вам дам денег, и вы… Не работает, люди не те. Вот простой анекдот, который проясняет все в отношении хаоса. Как заставить человека прыгнуть с Бруклинского моста? Мост высоченный, риск громадный. Американцу предложи миллион долларов — и он прыгнет. Французу скажи: лучшая девушка Франции сегодня твоя. А нашего как мотивировать? «Вась, слабо прыгнуть с Бруклинского моста?» — и он прыгает. Американцы это прекрасно понимают. Есть целая система — из огромного населения, замученного тестами, приниженного странной стандартной жизнью, они выбирают Вась. А мы настолько богатые люди, что все попытки организовать нечто подобное кончаются в последние десятилетия неудачей, но мы все равно идем вперед.

Л. Д.

Мы богаты хаосом?

Г. М.

Именно. И поскольку мы богаты хаосом, мы богаты талантами. И здесь огромное количество парадоксальных траекторий. Я приведу простой пример. Когда совсем плохо было в Донецке и Луганске, я имел возможность побеседовать с губернатором одного из регионов России, где много чернозема. Спросил его: «Если будет совсем плохо, вы себе шесть миллионов человек возьмете?» — «Без проблем. Пусть только Москва позволит. Рад буду». Вдумайтесь! В какой еще стране это возможно? А у нас — возможно.

Л. Д.

То есть, упрощая, главное богатство России — эти странные погрешности, которые дают колоссальные возможности?

Г. М.

Как говорил выдающийся физик Ричард Фейнман, все люди примерно одинаковы, но их просто интересует разное. Для Америки область будущего совершенно не так важна, как для нас. А мы хотим в будущее, мы хотим Царства Божьего на Земле. Нас интересует будущее. Мы страна будущего. Одна из самых больших бед 1990‑х годов в том, что нас лишили будущего. Мы строили коммунизм, была книжка о будущем — научный коммунизм. У нас была мирового уровня научная фантастика, которая на Западе кончилась в 1970‑е годы, там в это время произошел переход от фантастики к фэнтези — Желязны, культ Толкиена. По сути, это будущее в прошлом. А наша научная фантастика — о том, что мы хотели иметь будущее в будущем, хотели чудо совершить. Наша категория — это категория чуда, исполнение мечты. А у них этого нет, там достаток, безопасность, благополучие. Именно поэтому Гагарин для нас — высокий символ. Именно поэтому у нас детская литература мирового уровня. Мы очень надеемся, что наши дети будут лучше, умнее, удачливее, чем мы. В МИРЭА была олимпиада для первоклашек, и я видел, что в аудитории на 200 человек не хватает мест. Понимаете, какая ситуация? Мы во многом живем будущим.

comments powered by Disqus