The Prime Russian Magazine

В. П.

Вы называете себя master of disaster, почему?

К. Ф.

Вы поймете это в процессе интервью. Да вы не бойтесь — вообще‑то я всего лишь беру негативную энергию и превращаю ее в солнечный свет, который потом рассеивается по всему миру. Моя задача состоит в том, чтобы приручить всех демонов этого мира. Ведь что такое рок-н-ролл? Это процесс переработки черной энергии в светлую. А чтобы раздобыть настоящий свет, всегда нужно приложить усилие, даже если ты живешь в Калифорнии.

В. П.

Вы уже полвека занимаетесь музыкой, а какой первый концерт вы посетили?

К. Ф.

Свой собственный. В пятидесятые в Калифорнии в клуб пускали только по достижении 21 года. Поэтому, чтобы попасть в клуб, мне пришлось в старших классах самому собрать группу и запеть — у артистов не спрашивали документы. Мы назывались The Sleepwalkers. Со мной играли Брюс Джонстон, будущий участник The Beach Boys, и Сэнди Нельсон (Сэнди Нельсон — один из лучших американских барабанщиков всех времен. (прим. ред.)). Я был долговязым подростком с плохими зубами, настоящее белое отребье, и все мы просто были бандой необразованных юнцов. Играли рок-н-ролл и ду-уоп.

В. П.

Как вы познакомились с Берри Горди (Берри Горди — основатель фирмы Motown, главного очага музыки соул, фанк и ритм-энд-блюз. (прим. ред.))?

К. Ф.

Через Люси Уэйкфилд, его сестру и сотрудницу Motown. Я позвонил в офис и сказал: «Возьмите меня, я отлично разбираюсь в „черной музыке“ и знаю, как ее пропагандировать в газетах и на радио». Горди сам мне перезвонил, и они наняли меня.

В. П.

А как так вышло, что вы знали толк в «черной музыке»?

К. Ф.

Подростком я тусовался с черными бандами, мы вместе забирались в дома, и всякое такое. Я никогда не подписывал никаких контрактов. Любой контракт забирает у тебя часть души, особенно по музыкальной части. Алан Фрид (Алан Фрид — американский радиодиджей, введший в обиход термин «рок-н-ролл». (прим. ред.)) ничего мне не платил, он дал мне машину, кормил обедом и ужином и постоянно повторял: «Учись», хотя ничему меня не учил. А Берри Горди платил мне наличными. Я промоутировал их музыку следующим образом — сажал в машину двух проституток, и они катались по всему городу и помимо основного своего занятия еще раздавали музыку. Тактика работала безотказно. Секс — это механизм выживания в шоу-бизнесе, только я понимал его слишком буквально. Ничего экстраординарного, просто работа такая. Это сейчас все говорят громкие слова про миссию рок-н-ролла. Все стали слишком серьезные, слишком много говорят про свое искусство. Мы же просто хотели пробиться на радио, хотели записаться как можно скорее, потому что второго шанса могло и не представиться. А тогда в Калифорнии все это шло в одном ряду: музыка, проституция, воровство, звукозапись, кино — разницы никто не чувствовал, все это одна сплошная рутина развлечений. Жизнь лилась через край.

В. П.

В Лос-Анджелесе в те времена опасно было?

К. Ф.

Да всегда и везде опасно. Мне, по крайней мере.

В. П.

Зачем вы вообще стали делать музыку?

К. Ф.

Потому что я велик. То есть я‑то, может, и не великий, но моя музыка определенно такова. Это все потому, что я никогда себя не ограничивал, я не пленник категорий.

В. П.

Мне кажется, что вы стремились делать в музыке сразу все, отчасти распыляясь, у вас нет четкой запатентованной стратегии, как, например, у вашего приятеля Фила Спектора, который изобрел «стену звука». А в чем заключались ваши изобретения?

К. Ф.

Оставаться в живых — это и есть мое изобретение. Я, кстати, никогда не говорил, что у меня есть талант. Но я велик. Это разные вещи. У меня не было никаких амбиций тогда, у меня нет их и сейчас. И я не стремился делать все, потому что я и есть — ВСЕ. Я мужчина и женщина, я молод и стар, я американец и ирландец, живой и мертвый.

В. П.

А технически как продюсер…

К. Ф.

(перебивает) Я вообще не про технику. Мне банку кока-колы и то трудно открыть. Я не могу того, что умеют все, зато я делаю то, чего не умеют другие. Я отправляюсь в будущее, черпаю какие‑то идеи, воплощаю их в пластинки.

В. П.

Вы не слишком похожи на обычного вальяжного калифорнийского продюсера.

К. Ф.

Милая моя, видела бы ты, где я живу. Жуткий дом, скверный район. Дома только пыль и клопы, а еще мой кот. Знаете, что такое поп? Это музыка одиноких людей, сделанная для таких же одиночек.

В. П.

Бедность вас расстраивает?

К. Ф.

Не сказал бы. Она стимулирует меня делать новые фильмы и музыку, у меня нет возможности почивать на лаврах и потихоньку сходить с ума. Мне нужно что‑то делать в промежутках между сном и явью. Поэтому я переезжаю с места на место — в восьмидесятых я вообще перебрался в Австралию, где работал радиодиджеем, потом делал хаус-музыку в Чикаго, потом работал с Guns N' Roses.

В. П.

Кто из музыкантов впечатлил вас сильнее всего?

К. Ф.

В свое время The Beatles. Звучит банально, но от добра добра не ищут. А сейчас — моя подруга Snow Mercy. Я, кстати, работал с Ленноном, правда, уже после The Beatles — в 69-м году я открывал фестиваль с его участием в Торонто. Мне много лет, я родился в день, когда Гитлер вторгся в Польшу. А вообще мое главное впечатление — это я сам.

В. П.

Сложно с вами. Ну а, например, Роджер Макгуин?

К. Ф.

Ну, это человек из The Byrds. Вообще‑то поначалу он называл себя Джим Макгуин. Неплохой певец. Записал пять альбомов с моими песнями.

В. П.

Вот его называют гением. В чем, по‑вашему, секрет гениальности?

К. Ф.

Он и есть гений. Он изобрел фолк-рок как таковой — взял фолк и стал играть его особым образом на электрогитаре. Однако я‑то знаю, что эту манеру игры он украл у Боба Гибсона, который был его учителем. А кроме того, он же учился петь у Бобби Дарина, который был вторым лучшим белым фронтменом после Джима Моррисона. Джим Моррисон был лучше, чем Элвис. А Бобби Дарин был почти ему равен. Плюс Пи Джей Проуби — вот это и есть лучшая троица певцов, уж поверьте мне. А Элвис где‑то на пятом месте.

В. П.

Такое чувство, что вы все время забегали вперед, опережая время, и именно это делало вас аутсайдером. Например, записали психоделическую песню The Trip за два года до наступления «Лета любви».

К. Ф.

Не совсем так. Да, с песней The Trip я, положим, поторопился, но до этого я неплохо зарабатывал, у меня была масса хитов, те же Popsicles and icicles группы The Murmaids. А самая моя удачная работа — это вообще никакой не рок-н-ролл, а Nut Rocker, версия «Щелкунчика», ее потом кто только не использовал в кино, а Led Zeppelin и The Who играли ее. Я делаю музыку 53 года. Я продал такое количество пластинок, что и не упомнишь. У меня огромное количество золотых дисков, только я однажды взял и выкинул их все — мне кажется, все эти статуэтки только забирают твою энергию. Я все делал быстро. Песню The Trip я записал, потому что у меня было двадцать свободных минут студийного времени. Гай Ричи недавно использовал ее в своем фильме, и песня, наконец, принесла мне деньги — 45 лет спустя. 45 лет спустя! Пожалуй, я действительно несколько опережаю время.

В. П.

Что для вас шестидесятые?

К. Ф.

Знаете, я как‑то работал с группой под названием The Rivingtones, у них тогда появилась песня Papa-Oom-Mow-Mow. Они напели ее мне по телефону, и я им сразу сказал, что это будет хит. Так и вышло. А The Rivingtones — это были черные парни, мусульмане, они работали в кондитерской по соседству. В те времена музыка рождалась из воздуха. И вот представьте, они пекут свои булки и распевают песни, и тут же восьмидесятилетний Фрэнк Ллойд Райт (Фрэнк Ллойд Райт — американский архитектор, создатель «органической архитектуры». (прим. ред.)) курит траву, а премьер-министр Индии Джавахарлал Неру бродит по улице и пьет пиво, и люди занимались любовью прямо на улицах — все это Беверли-Хиллз! Это было лучшее время и пространство в истории человечества. Мне тогда было двадцать лет. Точнее, двадцать два.

В. П.

Помимо, собственно, музыкальных открытий, вы еще повлияли и на сценический стиль рокеров. Когда, например, вы стали использовать грим?

К. Ф.

В 59-м году. Задолго до Дэвида Боуи. Он, кстати, однажды напечатал в Washington Post список людей, которые на него повлияли, и я там на третьем месте.

В. П.

Правда ли, что вы сидели в тюрьме? За что?

К. Ф.

За соучастие в убийстве. Дело было в клубе, один парень выхватил пистолет, а другой не растерялся, выхватил у меня из рук барабанные палочки и всадил их ему прямо в сердце. А у меня не нашлось свидетелей, поскольку все были в невменяемом состоянии.

В. П.

Сколько же вам дали?

К. Ф.

Три с половиной года. Это было в шестидесятые.

В. П.

Но когда именно в шестидесятые?

К. Ф.

Я не помню, посмотрите в Google.

В. П.

Послушайте, но шестидесятые у вас все расписаны — в этом году такая пластинка, в следующем — другая etc. Когда же вы успели отсидеть три года, это просто элементарно по времени не сходится!

К. Ф.

А откуда же вы в таком случае об этом знаете, если этого никогда не было? Если это правда, то пугающая, если ложь, то интересная. Вы в любом случае не в убытке.

В. П.

Я запуталась.

К. Ф.

Знаете, есть такое выражение «городской миф». Вам никогда не приходило в голову, что я актер, играющий роль Кима Фаули, а никакого Кима Фаули вообще нет? И никогда не было. А на самом деле Фаули — это черная женщина, исполняющая госпелы. Все может быть, дорогая моя.

В. П.

Раз уж заговорили об актерском мастерстве, какую роль вы первую сыграли в своей жизни?

К. Ф.

«Сокровища Рио Гранде» (Фаули путает название, фильм называется «Патруль Рио Гранде», 1950. (прим. ред.)) не видали? Непременно посмотрите! Там в главных ролях Тим Холт и мой папаша, Дуглас Фаули. А я там кричу: «Мама, смотри, индейцы!». В этом, собственно, и заключалась моя роль.

В. П.

Вы не захотели продолжить кинокарьеру?

К. Ф.

Я ж говорю, у меня нет амбиций. Хотя снимать кино мне нравится. В 2003 году я снял свой первый фильм, называется JukeboxCalifornia, он так и не вышел, но есть на Myspace. Я там танцую в пустыне, как Джин Келли. Это, к слову, первый в мире мюзикл, снятый в пустыне. Но моя лучшая роль еще впереди — это роль мертвеца (Фаули уже много лет болен раком. (прим. ред.)). Знаете выражение «скелеты в шкафу»? Вот я и есть такой скелет.

В. П.

Каково ваше послание миру?

К. Ф.

(после паузы) Жизнь устроена таким образом, что вы до конца дней своих остаетесь маленьким ребенком и вам всегда нужно одно и то же: любовь. Нужно, чтобы кто‑то поддерживал вас, хвалил и ласкал по большим праздникам. А для того, чтобы это случилось, вам нужно самому растворяться в чем‑то еще, стать частью других созданий. Любовь — это только растворение, только смешение, причем ежедневное и ежесекундное. А моя музыка — саундтрек к этому растворению.

comments powered by Disqus