The Prime Russian Magazine

Л. Д.

Общеизвестно, что Микушевич – переводчик, но мало кто знает вас как философа и писателя, автора важнейшего русского романа XXI века – «Воскресение в Третьем Риме». Каким образом вы используете свои «технологии стелс», как вы умудряетесь на протяжении десятилетий проскальзывать под радарами?

В. М.

Я могу ответить одним – я, живя в обществе, свободен от общества – этого, по-видимому, не прощают эти радары, нужно быть одним из них. А я одним из них не являюсь. Я веровал в Бога и не считал марксизм последним словом мудрости – хотя марксизм значительное явление, но западной мысли. Марксизм глубоко чужд России. Ленин марксистом, безусловно, не был, Сталин тоже. Они, может быть, значительнее, чем Маркс. Марксизм почему-то общественные движения выбирали как свое знамя. Но идеология к Марксу большого отношения не имеет. Маркс – апологет развитого капитализма. Потом, не забудем, что Маркс ненавидел Россию, и в определенном смысле я принимал это на свой счет и принимаю теперь. Пожалуй, главный мой конфликт был с либеральной интеллигенцией. Интеллигенция состоит из недоучек. Они очень многое не знают и не хотят в этом признаться. Особенность образования советского так можно сформулировать: «У меня высшее образование, и если я чего-то не знаю, то это и не надо знать». У меня этого никогда не было. Я если чего-то не знал, то пытался узнать и узнавал. Огромный слой людей мыслит по-прежнему. В современном мире законченного образования быть не может. Мне кажется, в этом смысл болонской идеи. Болонская система отрицает законченное образование. В современном обществе каждые пять лет человек должен переучиваться. Сопротивление этому было всегда и тоже меня всегда изолировало. Потом, разница культур. Мне кажется, русская культура была такой, какой я ее усвоил. Моя комбинация сложная. Я человек подчеркнуто русской культуры, православной, представляющий древнерусскую литературу. И в то же время я занимаюсь культурой Запада. Я ведь все-таки на нескольких языках читаю, перевожу с нескольких языков. И мне кажется, что древнерусская литература Западу интересна. А вот западническая культура Западу неинтересна.

Л. Д.

Как вы объясняете нынешним читателям связь традиции, которую вы транслируете – Вольфрама фон Эшенбаха, Томаса Мэлори, Кретьена де Труа, – с современностью?

В. М.

Никак, они интересуются этим сами. Например, недавно в поликлинике ко мне подошли два молодых человека, и отнюдь не интеллектуального вида, и очень заинтересовались тем, что в моем переводе вышел «Титурель» Вольфрама фон Эшенбаха. Среди молодежи существует интерес к Граалю. Это та часть молодежи, относительно которой существует настороженность, их связывают со скинхедами, я не знаю почему. Им неинтересна официальная культура, культура истеблишмента. Но, простите меня, она неинтересна и мне.

Л. Д.

«Воскресение в Третьем Риме» – роман, в котором связаны история России и история Грааля. Что вы мыслите, когда говорите о Граале?

В. М.

Грааль – это присутствие Бога в человеческой крови. Собственно, «Святой Грааль» – это перевод французских слов Sangue Real, истинная кровь, или царская кровь. Грааль означает, что существует кровная связь между человеком и Богом. Поэтому, возможно, был какой-то импульс у западных рыцарей, когда они увидели православное причастие из чаши – чего в католической церкви нет. Ведь купола наших церквей – это, возможно, перевернутая чаша причастия. Вот особая роль причастия в православной вере на Западе укрепила давнюю веру в то, что Бог присутствует в человеческой крови. Об этом говорит и апостол Павел в своей афинской речи перед алтарем «неведомого бога» – что все мы от единой крови и некоторые ваши – греческие – поэты сказали: «Мы Его и род». Этот комплекс проблем представлен Граалем, который не есть что-то идеальное, Грааль по-своему вполне реален, но не есть то, что можно просто пощупать. Это кровь. Отсюда образ чаши, в которой кровь. Но и чаша сделана из материала, который происходит от крови. Это надо ощутить.

Л. Д.

Из ваших текстов явствует, что Грааль не просто имеет некое отношение к России, но и сейчас находится здесь.

В. М.

Поскольку Грааль может находиться везде, он находится и здесь. Мне кажется, он находился здесь и, может быть, еще находится.

Л. Д.

Нет, послушайте, но ведь вы же не имеете в виду, что он буквально здесь, это такая метафора?

В. М.

Нет, это не метафора. Сейчас выходит новая книга о Граале – Вальтера Штайна «Мировая история в свете Святого Грааля». Там будет вступление профессора Чудотворцева, моего героя. Издатель считает, что это вторая книга моего романа. Там эта ситуация объясняется.

Есть предположение, что граф Сен-Жермен привез его сюда перед революцией. Что-то он сюда привез, что можно считать Граалем. Связь графа Сен-Жермена с Россией очевидна – он был связан с царским двором, с Екатериной, он имел отношение к тому, что император Петр был отстранен от власти, он пытался прекратить Семилетнюю войну. Мне кажется, что поскольку основное представление о Граале дает православное причастие, то Грааль связан именно с Россией и что он находился как раз здесь, а не на католическом Западе. С другой стороны, твердыня Монсальвата и град Китеж – это, может быть, одно и то же.

Л. Д.

Странным образом в последние годы в массовой культуре очень популярны вампирские мотивы. Как вы это объясняете?

В. М.

Да, у меня тоже есть это, в «Воскресении в Третьем Риме» и в «Будущем годе». Потому что вампиризм – это, возможно, единственная форма близости людей. Люди настолько разобщены, что единственное настоящее сближение – это сосать друг у друга кровь. Это происходит от изоляции людей. Не случайно это такую актуальность приобрело в ХХ веке. У нас, кстати, показывали Носферату, фильмы немые, я и переводил их для студентов и это почувствовал. Немое кино сыграло роль. Ощущение, что сосут кровь, впоследствии стало кинозвуком.

Л. Д.

Грааль и вампиры как-то связаны друг с другом?

В. М.

У меня Грааль воспринимается как некое чаяние и упование. Возможно, действительно Грааль – это спасение. На мой взгляд, это присутствие Бога в человеческой крови. Это связано и с вампирской темой – глотнуть Грааля таким путем. С другой стороны, на что еще человеку надеяться, кроме как на то, что в человеческой крови Бог. Это извращенное причастие. Это не нужно тем, кто действительно причащается. Но это потребность причащаться, которая есть у всех людей. В крови – Бог. Человек – образ и подобие Бога. А нельзя быть образом и подобием совсем не будучи Богом при этом. Поэтому и сказано в псалмах – «Я сказал – вы боги». Грехопадение состояло в том, что люди УЖЕ были боги, а хотели быть КАК боги. Эта мнимость заключала в себе грехопадение. К тому же сейчас есть отвращение к любовной близости и страх в связи со СПИДом. Это очень извращает отношения людей. Может, это страх и реальный, но люди не для этого созданы. Фрейдизм в России никогда не будет популярен, потому что фрейдизм основывается на идее секса. А сам Фрейд говорил, что секс один и тот же у мужчины и женщины. Секс – это то, чем каждый занимается отдельно друг от друга. А у нас любовь, эрос, единение, едина плоть. Вот к чему стремится русская женщина. А секс ее отвращает. И я до сих пор на этом настаиваю, этим отличается секс от настоящей любви.

Секс – это то, что Розанов называл «онанизмом вдвоем», а эрос – упоение единением, когда два – едина плоть, как сказано в Писании. В каком-то смысле это нацелено на то, чтоб весь народ образовал едину плоть. Это, конечно, может быть невероятно, но в конце концов чаяние невероятного – это основа русской истории.

Л. Д.

А в чем состоит основное чудо русской истории?

В. М.

В том, что мы все еще существуем.

Л. Д.

Все еще – несмотря на что?

В. М.

Как бы меня ни обвиняли в том, что я сею темные идеи… несмотря на то, что все остальное в мире нам враждебно. Такое явление, как русофобия, есть, я сам ее чувствовал за границей. Один журналист мне сказал, что за границей хотят, чтоб вы играли роль русского дурака, а у вас это не получается. Им хочется чувствовать над нами превосходство. Но есть некоторые явления, которые почувствовать это превосходство не дают. На Западе никто не написал ничего подобного «Воскресению в Третьем Риме».

Л. Д.

Говорят, что каждый народ представляет собой какую-то особую мысль Бога. Если это правда так, то русские какую мысль воплощают?

В. М.

Очень коротко я вам отвечу: без Бога ни до порога. Русские представляют такую мысль. Это может даже принимать форму богоборчества, может даже раздражать, но, тем не менее, сводится к этому – без Бога ни до порога. То, что я еще от бабушки слышал.

Л. Д.

С чем связана странная особенность русской культуры в широком смысле: здесь люди живут не по закону, а по тому, что называется «понятия»?

В. М.

Человек следует внутреннему голосу. В России сохранилось это ощущение. В каком-то смысле это наш недостаток, что мы не проникнуты идеей законности.

Л. Д.

Почему именно здесь?

В. М.

Для этого было много обстоятельств. То, что пришлось оставить первоначальную колыбель Руси – Киев, отойти сюда, в не очень благоприятные для жизни условия. Они должны были во что-то верить, и они верили в тот голос, который внутри них. Не забудьте, что они были православными, а сказано – Царство Божие внутри вас есть. Если хотите, это основная идея – что Царство Божие внутри нас. А это – отрицание юридического. Юридическому приходится подчиняться. Отсюда сложное отношение русских к власти. Это, наверное, актуально сейчас: русские не доверяют власти, которую сами избрали. Власть должна быть от Бога. Поэтому такие неожиданные в России правители появляются. Это касается и Путина, и Медведева, о которых не было ничего известно до того, как они оказались у власти. Должно прийти что-то другое, чтобы люди в это поверили. Другое дело, что русское начало в современных условиях уходит внутрь, а многими людьми даже теряется, и вот это тяжелая проблема, потому что ничего другого на смену не идет, западная законность не пришла сюда. А своя – та, о которой апостол Павел говорил, что сами себе закон, – этот закон тоже уходит.

Л. Д.

Почему не работает здесь протестантская этика?

В. М.

О протестантской этике взгляд превратный насаждается либеральной прессой. Что такое протестантская этика? Кальвин, главный апостол этой этики, говорит, что человек изначально либо избран Богом, либо отвергнут. И если избран, то может совершать все что угодно, это все по воле Божьей. А если отвергнут, то никогда Богом принят не будет. Собственно, на этом основывается феномен Америки. Даже той Америки, которая забыла про пуританский кальвинизм. Америка ведь широкую благотворительность в мире проводит, им в этом не откажешь. И почему-то она не вызывает благодарности. Почему? Потому что они проводят эту политику, чтобы доказать свою избранность, а не для того, чтобы помочь бедным. И, естественно, у бедных это вызывает раздражение. Протестантская этика ведь не означает культ богатства. Кальвин был очень умный человек и блестящий писатель. Просто если богат, то угоден Богу, а если беден, то отвергнут. Я не думаю, что такая протестантская этика для кого-то может быть приемлема. Она и на Западе неприемлема – для тех, кто понимает. Это ведь очень элитарное учение. Она для высшего слоя, который управлял Западом. Ведь Кальвина называли женевским Папой, он установил свои порядки такого рода. Но вовсе не весь Запад следует кальвинистской этике. Есть католицизм, есть либеральное свободомыслие. Есть этика вседозволенности. Есть неоконсервативное лицемерие. Сравним Кеннеди и Клинтона. Похождения Кеннеди с Мерилин Монро восхищали Америку, Отношения Клинтона с Левински вызвали скандал – потому что это была эпоха СПИДа. Возможно, СПИД вообще миф, ведь не все ученые признают, что есть реально такая болезнь. Исходя из того, что мне случалось читать, я предполагаю, что СПИД был всегда. В Содоме был СПИД, поэтому Содом погиб при каких-то странных обстоятельствах. Я полагаю, что СПИД – это синдром естественной смерти. Человек ведь должен был жить гораздо дольше, по-видимому, а умирает он раньше. По-видимому, это синдром иммунодефицита. В прежние эпохи он тоже был, но только теперь раскрыли вирусы, которые приводят к ранней смерти. Ведь были загадочные смерти давно – говорили, что при странных обстоятельствах умер Блок. Нельзя же сказать, что он просто умер с голоду. А смерть Дягилева? В общем, это тоже один из мифов, которые определяют человеческую жизнь в огромной степени.

Л. Д.

То есть существует некий естественный цикл, под который подстраивается культура запретов?

В. М.

Вероятно. Есть еще одно любопытное обстоятельство. Вот говорят о вирусе пирамид. Вы знаете, есть в искусстве такое мощное явление, как прямая и обратная перспектива. Академическая живопись – прямая перспектива. Вы знаете, что в пространство картины вы не войдете, оно обращено от вас. И есть живопись в обратной перспективе – которая обращена к вам. Такова была живопись пещер. Сила в том, что эти бегущие животные бегут на вас, это приносило, вероятно, удачу на охоте. Мощным явлением обратной перспективы была живопись пирамид. Художник создавал эти шедевры, которыми мы восхищаемся, – и они замуровывались. Казалось бы, кто их мог увидеть? Их видели мертвые. Когда современный человек попадает туда, куда он попадать не должен, внутрь пирамид, он входит в обратную перспективу смерти. И есть люди, у которых это активизирует их собственные смертельные, заложенные в них начала – и такие люди заболевают и умирают. Не все чувствительны к этому, но некоторые умирают. Вирус пирамид – мощное воздействие обратной перспективы, которая для египтянина была обратной перспективой смерти. А православная икона – наоборот, может воскресить человека. Тот, кто не видит нашу православную икону в обратной перспективе, тот, собственно, икону не видит. Это очень интересная проблема неверующих искусствоведов, у которых бывают интересные работы об иконах, но что-то главное не видят они. И когда наши недоброжелатели из других религий говорят, что мы поклоняемся изображениям, они не правы. Главное в иконе – невидимое, которое явлено нам в обратной перспективе, чтобы мы в нее вошли. Мы должны войти в это пространство. Кстати, Кальвин который категорически отрицал изображения в католических храмах, говорил, что в восточной церкви это знаки святыни, а не изображения; не совсем истина, но близко к истине.

Л. Д.

Сейчас свобода – это скорее не философская категория, а такой базовый товар в идеологическом супермаркете. А в вашем представлении что такое свобода?

В. М.

В моем понимании свобода связана с верой в Бога. Человек, который не верит в Бога, не является свободным. Он порабощен тем, чем не является он сам. Человек может быть свободен, если есть Бог, я отвечу вам прямо на это. Если человека не Бог создал, то он порабощен своей собственной физической или социальной природой. Свобода – это самоопределение личности, нечто неотъемлемое.

А личность – по преимуществу это Бог, поэтому Бог – не идея, в Боге все неповторимо. Чем больше в человеке неповторимого, тем более он свободен. Но интересно, что эта неповторимость не изолирует человека. Ненавидят друг друга стандартные люди, они вымещают друг на друге то, что они такие же. А когда человек своеобразен, он способен на любовь.

Л. Д.

Судя по вашему роману, вы придерживаетесь того мнения, что помимо «официальной», общеизвестной, истории может существовать и альтернативная версия, и выглядеть она может более убедительно.

В. М.

Я думаю, что известные основания этот вопрос имеет. Надо сказать, что историю мы знаем только отчасти. Шопенгауэр вообще отрицал, что история – это наука, потому что история непроверяема в отличие от научных истин. Я считаю, что настоящая история – это история культуры. В каком-то смысле наша история внутри нас. Представители некоторых политических течений любят говорить, что в истории нет сослагательного наклонения. А мне кажется, что в истории нет ничего кроме сослагательного наклонения, и сослагательное наклонение в истории – это роман, в частности, мой роман.

Л. Д.

В романе вы объясняете, что в «Горе от ума» скрытый центр – Софья, которая воплощает представление о Софии Премудрости Божьей, а вовсе не Чацкий.

В. М.

Я всегда это чувствовал. Я чувствовал какую-то несправедливость по отношению к Софье. Это что-то личное было у Грибоедова. Настоящую трагедию переживает в этой пьесе она. Я почувствовал, что трагическая героиня там Софья, а Чацкий – мнимый герой, резонер. Это Софья рискует своей репутацией, то есть жизнью. Есть еще одна тонкость. Ведь и Молчалин – это, в сущности, русский Жюльен Сорель. Чем положение Молчалина отличается от положения Жюльена Сореля при герцоге де Ла-Моль? Почему Сорель – героический образ, а Молчалин – комический? Это тоже тонкости культуры. Я это связываю с тем, что Россия победила Наполеона, и молодой человек наполеоновского типа не воспринимался как героический образ. А на Западе, где Наполеон ощущался героем, эти подражатели Наполеона воспринимались как героические образы.

А в сущности ситуация очень похожа.

Л. Д.

При той эпохе, которая нам досталась, Россия продолжает оставаться «скрытым центром» – как Софья в «Горе от ума»?

В. М.

Знаете, для России культура продолжает сохранять то значение, которое на Западе утрачивается. Да, я склонен думать, что да. Тут возможны два варианта – или культура утрачивает свое значение, и тогда то, что мы делаем, это наше личное дело, и я с этим готов примириться, кстати. Но если культура не утратила свое значение, то Россия продолжает играть ту роль, которую всегда играла.

Л. Д.

Почему Россия, которая продолжает производить великие романы, не производит романов конвертируемых? Последний текст, который стал общемировой классикой, – «Живаго», прошло полвека.

В. М.

Возможно, это как раз связано с тем, что само представление о культуре исчезает. Это вопрос, как его ставил Шпенглер в свое время. Или даже в «Игре в бисер»: творчество изжило себя. Вопрос, сможет ли существовать человечество после этой критической черты.

На Западе начались кризисы уже не только духовные, но и экономические. Серебряный век дал нам одно важное открытие. Ведь в чем принцип так называемого Серебряного века? Не может быть культурного подъема без экономического, и экономического без культурного – тоже не может.

Л. Д.

Подождите, как связан Серебряный век с экономикой?

В. М.

Золотым рублем. Об этом много писал Готфрид Бенн, немецкий поэт, которого я переводил. Дягилев – синтез всех искусств. Музыка и живопись. Искусство его в основе своей было капиталистическим, оно требовало огромных затрат. Без экономического подъема не мог быть балет Дягилева – и он рухнул в условиях европейского кризиса. Сочетание одного с другим – открытие русского Серебряного века. До того было представление о том, что процветающие в духовном отношении цивилизации были основаны на рабском труде пауперов или пролетариев. А Серебряный век это опроверг, он стал повышать жизненный уровень народа тоже.

Поэтому в воспоминаниях Федора Степуна можно прочесть, что голода в России после 90-х годов XIX века не было, 80 процентов земли уже было у крестьян. Только 20 процентов земли было у помещиков. Это были параллельные процессы, и это был подъем культуры. Зато после октябрьского переворота голод был, и неоднократно. Нет культурного подъема – и деградирует экономика. Последний раз был подъем на Западе во время холодной войны, а сейчас решили, что это уже не нужно – и начался экономический кризис, который, на мой взгляд, страшнее, чем они сами думают. Исчезает идея созидательного труда в мире, а идея созидательного труда связана с культурой. Это общество потребления, а не труда.

Л. Д.

Помимо «теории о Софье – Софии» есть еще теория о поддельной собаке Баскервилей.

В. М.

Да, это тоже моя мысль. Только нет, она не поддельная, она как раз настоящая – и очередного Баскервиля убивает собака. Стэплтон-то тоже Баскервиль. Собака опять появится. Получается, она не была поддельной, все равно она очередного Баскервиля убивает. По-моему, это совершенно ясно видно в этой новелле. Может быть, самому Конан Дойлю не хотелось так думать, но получилось так. Стэплтон-Баскервиль сам выкормил собаку, которая его погубила.

Л. Д.

У вас же есть целая книга с такого рода странными расследованиями – «Будущий год».

В. М.

Да, и сейчас выходит еще одна; рабочее название – «Новые расследования старца Аверьяна». Эта книга о современности, о начале XXI века, в которой, правда, участвуют неизвестные силы. Исчезают бриллианты из коллекции олигархов, их забирают гномы – это один сюжет. Другой сюжет – как голубая сойка помогает предупредить террористический акт. Аверьян понимает ее предупреждение. В школе преподает Герман Георгиевич – это на самом деле Граф Сен-Жермен. Но в то же время там есть целая новелла о залоговых аукционах…

Я вообще-то не в восторге от того, что творится в последнее время.

Хотя считаю, что «вынес достаточно русский народ – вынес и эту дорогу железную, вынесет все, что Господь ни пошлет». Сейчас в большой опасности сама идея русского…

Л. Д.

А что, при Петре она не была в опасности?

В. М.

При Петре были старообрядцы. А сейчас в самой православной церкви творятся вещи, которые не должны твориться, а церковь слишком обмирщается. Когда Зюганов говорит, что Христос был первый коммунист, я удивляюсь, как коммунист может сказать такое. Ведь «царство Божие внутри вас» и «царство Мое не от мира сего» – это исключает все коммунистическое. Демагогия чрезвычайно усиливает средства массовой информации. На Западе СМИ воспринимают – в прямой перспективе. А мы все – в обратной, мы сами входим в это пространство, входим в него и начинаем действовать, как от нас хотят.

Л. Д.

Ваши представления о том, что Россия – скрытый центр мировой истории, отчасти совпадают с изысканиями в духе так называемой «новой хронологии».

В. М.

Я думаю, что это действительно явление родственное, что опять-таки, вероятно, возмутит истеблишмент, который не любит Фоменко. Я думаю, что это вполне вероятно. Потом, есть еще один момент; лингвист Фердинанд де Соссюр говорил, что недооценивается момент одновременности в языке. Я полагаю, что там, где мы видим историю, на самом деле возможна некоторая одновременность. Приведу такой пример. Вот скорость света – световые годы нужны, чтобы луч с Земли дошел до отдаленной звезды. Так вот на той звезде, возможно, видят сейчас осаду Трои или Средние века. И вот не происходит ли это более одновременно, чем мы думаем? Именно синхронно! Это никуда не ушло, это продолжается на самом деле.

Звучит странно и может напоминать даже сумасшествие. Но разве не напоминает сумасшествие теория относительности? Для меня это одновременность. Я живу в разные эпохи. По-моему, такая со-временность и есть вечность. Может быть, с этого и начинается Царство Небесное.

comments powered by Disqus