The Prime Russian Magazine

М. С.

Путешествия на край света, съемки фильмов, фотография — зачем вы этим занимаетесь? Для вас это чистое искусство или есть какая‑то сверхидея?

С. Я.

Я ушел из Кремля в 2008 году. С тех пор мы сняли более 60 фильмов. Если говорить о сверхидее, то сперва ее не было, но по мере того как мы начали углубляться в съемки, появилось понимание того, что можно сделать что‑то действительно важное. Цель была и остается — зафиксировать ту жизнь на Земле, которая сейчас с невероятной скоростью исчезает под прессом цивилизации. Это разрушительный и, увы, универсальный процесс, а мы создаем своего рода Красную книгу исчезающих форм жизни. В Африке мы сняли 22 фильма о жизни разных племен — так вот, даже за те шесть лет, что мы этим занимались, некоторые обычаи успели исчезнуть.

М. С.

Например?

С. Я.

В Эфиопии в долине реки Омо проживает 12 – 13 племен. Есть очень колоритное племя сурма — оно много чем знаменито, в частности такими ристалищами на палках, когда после снятия урожая мужчины выходят сражаться на длиннющих шестах. И вот правительство Эфиопии запретило эту практику. Точно так же теперь запрещают молодым парням из племени хамер во время инициации избивать девушек прутьями. Все меньше людей делают скарификацию на лице и теле, так что лет через десять это все уйдет.

М. С.

А в каком вообще статусе эти племена находятся? Как их воспринимают местные — как носителей тайного знания или как аттракцион для туристов?

С. Я.

Они обуза. Это самое правильное определение. Местные власти их не понимают, стесняются, брезгуют общаться на равных. Ну, например, в таких отношениях пребывают банту и пигмеи в Камеруне. Или банту и бушмены в Ботсване. Банту — это крупная народность, которая включает в себя много племен, это единая крупная этнографическая общность, доминирующие черные в своих странах. А те для них недочеловеки, и они практически никак не помогают им адаптироваться, таких случаев очень мало. Банту, например, боятся леса, там не их духи живут, и, соответственно, для лесных нужд лучше просто эксплуатировать пигмеев.

М. С.

Джаред Даймонд утверждает, что некоторые практики архаичных обществ и по сей день можно заимствовать для нужд современной цивилизации, например в целях воспитания детей. Что вы думаете по этому поводу?

С. Я.

Ну, если эти люди сумели дожить до начала XXI века и сохранили идентичность (а я уверен, что они жили и в Средние века), то, возможно, это единственная по‑настоящему достойная форма выживания. Пообщавшись с ними, я смотрю на вещи по‑другому, нежели шесть лет назад. Они учат людей, которые пришли к ним из другого века, как соседи по планете. Вопрос гармонии с природой вообще у них не стоит, они просто часть природы, таким образом наладили отношения с ней, что природа помогает им выжить в самых невероятных историях, как, например, бушмены в пустыне Калахари, где жара зашкаливает за 50 градусов: они знают, как идти за дождевыми облаками, фантастические люди.

М. С.

А непосредственно в вашем восприятии жизни что изменилось после этих путешествий?

С. Я.

Я стал замечать, сколько вокруг нас лишних предметов. Я стал проще относиться к тому, чем я сам располагаю, и детей этому учу. У бушменов, например, есть кожаные передники, простейшая обувь из шкур антилоп и украшения из бисера, и им вполне комфортно — когда на них не давит цивилизация и им не нужно к ней адаптироваться. Кроме того, у меня появился устойчивый интерес к тому, что составляет духовную основу этих племен, к шаманской культуре Севера, к анимизму как предтече любых религий в Африке и в итоге к переосмыслению роли религии в жизни цивилизации, которая и забрала себе лавры вот этих форм веры.

М. С.

То есть вы как бы перешли из одного закрытого клуба — я имею в виду большую политику — в другой, к недоступным племенам.

С. Я.

Ну, он побольше, чем первый клуб, и поразнообразнее.

М. С.

Я как раз хотел спросить про разнообразие: нет ли ощущения, что все эти экзотические уклады суть различные вариации одного и того же (по крайней мере для европейского взора)?

С. Я.

Безусловно, есть повторяющиеся родственные вещи, есть анимизм, философия вуду так или иначе напоминает то, что есть у асматов, у дани в Новой Гвинее и у шаманов Сибири или Канады. Но что касается фольклора или кухни, или охоты — там огромное разнообразие.

М. С.

Ведется ли какая‑то принципиальная экологическая работа по сохранению всего этого?

С. Я.

Там, где мы снимали, мы вообще ни одного эколога не видели, они предпочитают обсуждать эти проблемы на форумах. С National Geographic один раз сталкивались, а экологов не было. Мы снимали на севере Кении одно из самых маленьких племен — эльмоло: их меньше 200 человек, язык уже потерян, они ассимилируются соседними более сильными племенами — туркана и самбуру. То есть для конкретных людей это, может, и неплохо, но с точки зрения этноса это смерть. Собственно, у малых народов Сибири и Дальнего Востока абсолютно те же проблемы. Например, якутские юкагиры: их осталось не больше 800 человек. А когда численность народа доходит до 200 – 300, то начинают работать генетические часы, воспроизводство рода уже практически невозможно, исчезает язык и они обречены.

М. С.

В Африке многие склонны видеть некий континент будущего. Что там сейчас происходит, если говорить о каких‑то ключевых тенденциях?

С. Я.

Идет новая колонизация Африки, в данном случае европейцев заменил Китай, у которого, по‑моему, прямых инвестиций около 200 миллиардов долларов. Они по всему миру скупают плодородные земли для обеспечения собственной продовольственной безопасности, скупают или забирают за долги месторождения, вывозят драгоценные камни, полно контрабанды. Из-за гигантского спроса на слоновую кость выбивают слонов браконьерством, по 30 тысяч в год, каждые 15 минут слон погибает и 90 % идут на китайский рынок. Эта сила доминирующая, все остальные играют вспомогательную роль. Африка вообще очень разная, с одной стороны есть такие страны, как Нигерия или Ангола, с весьма высоким уровнем экономического развития. А с другой стороны — все эти проблемы трайбализма, гражданских войн, исламского терроризма, страшной бедности, гигантского роста населения, который представляет угрозу как для развития Африки, так и для дикой природы.

М. С.

Вы сейчас заканчиваете фильм о слонах. А вам знаком французский роман «Корни неба»? Он тоже про спасение слонов, и, кстати, Ромен Гари, который его написал, так же как и вы долгое время был на государственной службе.

С. Я.

Les Racines Du Ciel, ну конечно. Морель там первый воинствующий эколог… приятно, что вы вспомнили. Фильм мы снимали два года, почти закончили, в феврале приступим к монтажу.

М. С.

Насколько, по‑вашему, эффективно экологическое движение в принципе? С одной стороны, его составляют странные одиночки (вроде вышеупомянутого Мореля), а с другой — сугубое теоретизирование с отдельными дисциплинами вроде так называемой политической экологии. Есть ли от всего этого реальный прок?

С. Я.

В деятельности экологов огромное значение играет паблисити. Я не про всех говорю, но очевидно, что этот момент в большинстве случаев присутствует. Однако есть некое новое направление, которое мне очень импонирует, — это совершенно новые организации, которые занимаются прямым действием: например, защищают слонов в Западной Африке или последних крупных человекообразных обезьян. Есть такая организация — LAGA. Они фактически работают как частные детективы, собирают информацию о браконьерах и контрабандистах, о сбыте (на рынке, например, огромный спрос на горилл), а потом передают это все в полицию, побуждая тем самым проводить аресты. В основном это европейцы или израильтяне, которые живут там. Если полиция не реагирует, они сразу же устраивают пресс-конференцию на тему коррупции, с именами. И в результате аресты происходят каждую неделю. Это иногда опасно, но в этом есть смысл и результат. И они не валят в одну кучу все проблемы, а занимаются конкретными делами.

М. С.

Вы же сами охотник, как это уживается с сохранением живой природы?

С. Я.

Охота, как ни парадоксально звучит, представляет собой один из последних защитных барьеров девственной природы Африки. Там, где присутствуют охотники, меньше всего браконьеров, потому что они боятся сталкиваться с вооруженными людьми на контролируемой территории. Трофейная охота забирает не больше 2 % численности животных, это ничто. Как только запрещается охота, сразу же начинается сокращение поголовья диких животных. В 1970 году Кения, Мекка охотничьего мира, полностью закрыла охоту на своей территории. К 2014 году там сохранилась примерно треть животного мира. Носорогов уже считают на пальцах, слоны еще в некотором количестве остались. И другой пример — ЮАР, где в те же годы начали заниматься трофейной охотой и разведением диких животных. Сорок лет назад у них было 500 тысяч диких животных, а сегодня — 20 миллионов. Кроме того, стране в бюджет поступает миллиард долларов в год от охотников. Плюс аукционы диких животных — там оборот 300 млн. Только благодаря охоте ЮАР сохранила черных и белых носорогов, поскольку их стали специально разводить для охоты.
    Радикальные экологи ничего не хотят слышать, им главное — запретить. Но как только ты запрещаешь, сразу уходят белые охотники, клиенты, организации. А для окрестного населения эти животные теряют свою экономическую привлекательность — потому что вообще‑то в конце сезона местные власти получают приличные суммы на развитие школ, здравоохранения, закупку компьютеров, то есть тут прямая отдача. А если этого нет, значит все эти животные автоматически превращаются просто в bush meat, мясо из леса. А вы еще учтите, что у местных традиционный конфликт с такими животными, как буйволы или слоны, которые разоряют их сельскохозяйственные угодья. Короче, их начинают просто уничтожать.

М. С.

Насколько актуальны сегодня в Африке мифы о невинном дикарском рае и бремени белого человека?

С. Я.

Это чисто литературная оппозиция — дикарь и миссионер. Я категорически не принимаю слова «дикарь». Нет никаких дикарей, есть микрокосм со своей культурой и своими законами выживания, о которых ни один миссионер никогда понятия не имел. Я к миссионерам, особенно религиозным, вообще отношусь плохо. Католическая церковь напрямую повинна в работорговле, они и сами это признавали. Наши батюшки крестили Сибирь не самыми гуманными средствами — водкой и сосланными так называемыми белыми женщинами, то есть ссыльными проститутками. В «Сердце тьмы» Конрада описано типичное отношение к «низшей расе», и это отношение сохраняется. Только в пятом-шестом поколении отношение меняется, у потомков французских гугенотов или голландцев — иное отношение, они уже африканцы, белые африканцы. Так что эта проблема есть, и коллективная память о временах колониализма никуда с континента не исчезла.

М. С.

А роль Манделы как вы расцениваете?

С. Я.

Фантастический человек, в мировой политике ХХ века — феномен номер один, уж для Африки точно. То, что ЮАР худо-бедно продолжает существовать в нынешнем виде, — целиком его заслуга, потому что она могла бы легко скатиться в ту же яму, что и Зимбабве, например, под руководством Мугабе при покровительстве Пекина.

М. С.

Насколько вообще разные культуры способны ужиться вместе? Всякая самобытность постепенно приводит к национализму? И как тогда соблюсти соответствующие пропорции?

С. Я.

Как раз в Африке национализм весьма развит. Я настроен пессимистически, я не вижу заинтересованности титульной нации в развитии малых народов и племен, в создании каких‑то дополнительных условий для смягчения конфликта микрокультуры и современной цивилизации. К тому же во всей Африке дикая коррупция, и гранты, полученные из Европы на развитие бушменов, как правило, оседают в карманах у местных чиновников, а им проще, чтобы этой проблемы вовсе не было. Мы выпустили осенью альбом «Патриархальная Африка — последний рассвет. Хроника исчезающей жизни». Я хотел издать его под эгидой ЮНЕСКО, но знаете, кто выступил против? Африканские страны. Они сказали, что это консервация отсталости. То есть они бы хотели зажить по‑европейски, а эти вроде как их тянут назад. Все это печально, через какое‑то количество десятилетий спохватятся, но ничего уже не останется. Я думаю, это вопрос двух поколений — и все, дальше все будет стерто. То есть еще сорок лет максимум.

М. С.

Вы верите в географический детерминизм?

С. Я.

Безусловно, география предопределяет национальный характер, создает комплексы своей незначительности или, наоборот, превосходства. Можно чувствовать себя гигантом мира вообще без всякого на то основания, а только из‑за того, что ты родился в России или США. Мне всегда было интересно, как география влияет на общественную, а главное — индивидуальную психологию.

М. С.

А почему в Африке одни племена выживают, а другие нет? Это тоже вопрос географии?

С. Я.

Там очень многое зависит от численности племени. Чем меньше племя, тем меньше шансов устоять. В Африке же до сих пор царит очень жесткий естественный отбор, постоянно происходят какие‑то межплеменные стычки и возникают противоречия. Малые племена не имеют шанса сражаться за участки с водой и плодородные земли. Даже если их не уничтожают напрямую, то выдавливают в неблагоприятную зону, где они автоматически угасают. В Африке все всегда вертелось вокруг земли и воды.

М. С.

А вы могли бы уйти в окончательную изоляцию, поселиться в той же Африке?

С. Я.

Нет, конечно. Я все‑таки начал заниматься этими темами в 53 года, оброс своими взглядами на мир, и это уже невозможно. Но я люблю вырываться из современной действительности и погружаться на месяц-полтора в иной мир.

М. С.

А сколько, по‑вашему, человеку нужно провести вдали от цивилизации, чтобы в его сознании что‑то стало меняться?

С. Я.

Видите ли, это же не совсем чистый эксперимент по погружению в иную действительность, а с большим количеством лифтов. Чтобы хоть как‑то общаться с племенем, надо сперва создать условия для жизни, нужны переводчики, даже два — один с языка племени на язык большого племени, а второй на английский или французский. У нас не бывает одиночного погружения, это не совсем история Стэнли или Ливингстона.

М. С.

Добровольный отказ от дальнейшего экономического роста, который, собственно, и ведет к уничтожению разного рода древних практик, — это утопия?

С. Я.

Да, мы все находимся на разных уровнях развития, так что невозможно реализовать осознанное и массовое сокращение потребления. Если вы посмотрите на быт пигмеев, им с нашей точки зрения определенно есть к чему стремиться. То, от чего уже готовы отказаться одни, представляет собой несбыточную мечту для других. Я видел в Непале племя рауте, которое умеет только ловить обезьян и делать деревянные ящики из деревьев. Но и они уже продают эти ящики, уже знают, что такое деньги. Отказ противен человеческой природе, воспитание и образование — единственные средства ее смягчения в этом смысле.

comments powered by Disqus