The Prime Russian Magazine

А. Ю.

В разное время Африканский континент воспринимался как авангард борьбы за независимость, колыбель цивилизации и территория несбывшихся надежд, где энергия сильных личностей лишь подогревала все новые и новые локальные конфликты. Как можно охарактеризовать современное мнение об Африке в мире и мнение Африки о себе самой?

Д. Б.

Африка сегодня значительно отличается от того, что мы могли видеть в 1980‑е и 1990‑е годы. В постколониальный период в плане отношения к самой себе и в плане оценки роли континента в мире Африка прошла три этапа. 1960 год вошел в историю как «год Африки»: сразу 17 колоний получили независимость. Некоторые колонии стали независимыми чуть раньше или чуть позже, так что эта дата во многом условная, тем не менее с нее принято отсчитывать историю независимых африканских государств. 1960 –19 70‑е годы стали эпохой государственных переворотов и одиозных режимов — и огромного энтузиазма относительно потенциала Африки, идеи о том, что она сможет подняться и заявить о себе в полный голос. Затем наступают 1980 – 1990‑е годы — период большого пессимизма по отношению к роли Африки в мире и образу Африки на самом Африканском континенте: конфликты внутри стран и между странами не прекращаются, разгораются страшные гражданские войны в Либерии, Сьерра-Леоне и ряде других стран, экономика находится в жутком состоянии; все чаще говорят о том, что Африка — это черная дыра человечества, где в принципе невозможно построить общество, отвечающее современным требованиям свободы и безопасности. Характерный штрих: если раньше уезжавшие за пределы Африки, получив образование, стремились вернуться и принести пользу стране, то в 1980 – 1990‑е годы происходит повальная эмиграция в один конец. В начале нулевых, однако, можно констатировать новый виток более-менее оптимистичных оценок, что подкрепляется определенным экономическим ростом в ряде стран; диктаторские режимы и конфликты внутри многих стран сошли на нет, изменилась в благоприятную сторону экономическая конъюнктура, выросли цены на ряд важных для Африки экспортных товаров — сырье, полезные ископаемые, сельскохозяйственную продукцию. Так что сегодня на будущее Африки, я считаю, можно в целом смотреть с осторожным оптимизмом.

А. Ю.

Однако межэтнические конфликты продолжаются с той же активностью, что и в 1970‑е годы.

Д. Б.

Мне кажется, что понятие «этнический конфликт» искажает суть проблемы, как, собственно, и обратное понятие «дружбы народов». Это чистой воды идеологема: согласитесь, сложно любить человека исключительно из‑за того, что он принадлежит к какой‑либо национальности. За межэтническим конфликтом стоит масса других вещей, которые очень удобно прикрывать этой вывеской: экономические, политические интересы самых разных групп, которые при этом не представляют собой интересы этноса в целом.

А. Ю.

Можно ли считать случившееся три года назад провозглашение независимости Южного Судана удачным решением внутреннего конфликта?

Д. Б.

Я думаю, что для однозначного ответа время еще не пришло. В самом Южном Судане ситуация очень сложная: начались внутренние политические конфликты между различными группировками, которым также придается этническая окраска, в частности между нуэрами и динка. При этом страна, как, впрочем, и до провозглашения независимости, находится в состоянии гуманитарной катастрофы. Пока можно констатировать лишь одно: лучше там не стало — ни в политическом, ни в экономическом плане, ни с точки зрения элементарной безопасности человека. Тем не менее, открытой войны между Суданом и Южным Суданом нет, что само по себе — положительный результат.

А. Ю.

Может ли это решение стать прецедентом пересмотра границ в Африке?

Д. Б.

Такая вероятность, безусловно, есть. Созданная в 1963 году Организация африканского единства провозгласила очень важный принцип — нерушимость границ. Мудрость подобного шага заключалась в том, что границы африканских государств в большинстве случаев совершенно искусственны в контексте собственно истории и этнографии Африки. Эти границы были установлены колонизаторами и имели во многом другую природу, став следствием раздела континента между самими колонизаторами. Ломка границ могла бы пролить моря крови. Первой серьезной проверкой на прочность стала гражданская война в Нигерии 1967 – 1970 годов; конфликт был сложным, но сепаратисты не получили поддержки большинства африканских государств, а Нигерия сохранила территориальную целостность. В 1975 году в подписанном в Хельсинки Заключительном акте по безопасности и сотрудничеству в Европе тоже был провозглашен принцип нерушимости границ — но нельзя не признать, что в Европе с тех пор произошло гораздо больше изменений, чем в Африке: рухнул СССР, распалась Югославия, распалась Чехословакия, объединилась Германия. В Африке же имели место лишь два подобных события — отделение Эритреи от Эфиопии в 1993 году и Южного Судана от Судана. Сейчас важно, чтобы за идею раздела страны как панацеи не ухватились многие. Практически в любой африканской стране можно найти линии раскола и разделить ее на какое угодно количество частей, но в каждом случае это будет сопровождаться колоссальными жертвами, политическим и экономическим кризисом и т. д. Потенциально опасных областей в этом плане довольно много. В том же Судане есть, например, проблема западной части страны — Дарфура.

А. Ю.

В какой мере рост оптимизма в отношении Африки был связан с изменением политической ситуации в африканских странах?

Д. Б.

Положительные тенденции стимулировали демократизацию, развитие институтов гражданского общества. Другое дело, что они и сегодня довольно слабы, и в ряде стран демократия — очень условное понятие. Тем не менее определенный социальный прогресс очевиден. Для меня в этом плане очень показательны процессы, связанные с системой образования: она развивается, пусть и крайне неравномерно и, вероятно, недостаточно быстрыми темпами. В целом, если сравнить сегодняшнюю Африку с ней же 30‑летней давности, мы увидим, что сейчас там стало меньше мест, где человека могут убить на гражданской войне, гораздо меньше мест, где человек может умереть с голоду и т. д. Но если сопоставить Африку с каким‑либо другим континентом, сразу станет ясно, насколько она далека от благополучия.

А. Ю.

Что такое африканская демократия?

Д. Б.

Сейчас демократические модели с разным успехом функционируют в большинстве стран Африки, а одиозные режимы стали редкостью. Демократия — общественный строй, требующий достаточно высокого среднего уровня образования и культуры, гражданского сознания. Это, безусловно, не панацея — но большинство людей, однако, сегодня выступают за нее. При этом западные формы демократии — очевидно не африканская традиция, как, впрочем, и деспотизм в отличие от того, что нам навязывают расхожие клише. В Африке связь между обществом и властью имеет иные формы, люди иначе участвуют в политике, в процессах управления. Эталоны современной демократии были привнесены колонизаторами: насильно втянув Африку в глобальное экономическое, политическое, культурное пространство, они сделали необходимым создание постколониальных государств по модели национальных государств Европы, так как без системы современных политических институтов невозможно было стать субъектом международного права. Впрочем, форму перенять легко; гораздо сложнее усвоить содержание. Африканцы оказались в ситуации, когда им надо было в кратчайшие сроки усвоить и адаптировать те институты, которые не были порождены их собственной культурой, а представляли собой заимствования, скроенные по европейскому лекалу. Огромную роль в демократизации Африки сыграло окончание холодной войны и начавшееся в эпоху Горбачева сворачивание советского присутствия. Многие бывшие просоветски настроенные страны были вынуждены повернуться к Западу, который, в свою очередь, выдвинул требования демократизации (несмотря на то что так называемые «страны капиталистической ориентации» на тот момент тоже, как правило, отнюдь не были демократическими). Любая финансовая поддержка со стороны МВФ и других подобных организаций была обусловлена требованием либерализации экономики и политического режима. Тем не менее когда разразился мировой экономический кризис 2008 года, легче его перенесли те африканские страны, где была шире роль государства. Кстати, идея реального регулирования экономики со стороны государственных институтов была тогда очень актуальна и в развитых странах. Африка — это особый набор культур, особая цивилизация; суть не в том, что африканское государство недостаточно демократично с точки зрения европейского эталона, а в том, что африканское государство оказывается часто неэффективным с точки зрения своей собственной внутренней логики. Большое значение в этом плане имеют и проблема коррупции, и прочие обстоятельства.

А. Ю.

В нашем представлении политические процессы в Африке при некоем внешнем соответствии демократическим канонам протекают по своим внутренним законам, которые сложно понять стороннему наблюдателю. По расхожему клише, успешные выборы в африканской стране — более необыкновенное явление, чем, скажем, то, что было после президентских выборов 2007 году в Кении, когда из‑за подозрения в подтасовках разгорелся конфликт, унесший жизни сотен человек. Насколько подобное видение соответствует действительности?

Д. Б.

Кению в первые годы независимости возглавлял Джомо Кениата, один из ярких представителей поколения первых политических лидеров независимой Африки, активный участник национально-освободительной борьбы — и тогда о демократии не было никакой речи. Многие и сейчас скажут: хаос в ходе выборов и после них значительно хуже, чем авторитарное правление любимого правителя; выборы и прочая демократическая атрибутика — это в конце концов формальность. Другой на это ответит, что демократия того стоит: народ должен иметь возможность выбирать своих правителей, а применительно к Африке плоха не сама идея выборов, а то, что их не удается как следует провести. Сейчас выборы проходят практически во всех африканских странах — чего не было раньше, когда нередко вводили однопартийную систему, а главу государства провозглашали пожизненным правителем. В качестве характерного примера действующей африканской демократии можно взять Республику Бенин — в 1970 – 1980‑е годы просоветскую страну, где в 1989 году были проведены первые свободные выборы. Сейчас они стали абсолютно привычной практикой: были прецеденты, когда президента не переизбирали на второй срок, идет реальная межпартийная борьба. Есть, впрочем, несколько нюансов: во‑первых, в Африке партии (вне зависимости от названия, указывающего на «общенародность») обычно строятся вокруг какой‑либо этнической группы или общности выходцев из одного региона страны. Второй вариант — как раз случай Бенина, где есть четкое деление на север и юг. Мои собеседники в этой стране, люди с хорошим образованием, очень гордились тем, что Бенин — демократическая страна, и многие ругали Советский Союз за навязывание иных принципов управления. Здесь любопытно другое: порядка половины населения страны остается неграмотной. При этом больше трети населения — люди очень высокообразованные и прогрессивно мыслящие. В советские годы бенинцы неоднократно занимали первое место по числу выпускников в наших вузах, заканчивавших обучение с красным дипломом; ранее эту страну называли Латинским кварталом Западной Африки, французы именно здесь готовили лучшие кадры колониальной администрации. В отношении же тех, кто не умеет читать и писать, поступают просто: в деревню приезжают эмиссары от различных партий, общаются с вождем, после чего тот дает указание всем жителям деревни голосовать за ту или иную партию. Демократия есть — и мне кажется, это лучше, чем ее отсутствие; в Бенине никогда не было того, что произошло недавно в Кении. Можно считать это своеобразной демократией или же демократией, объективно ограниченной низким образовательным и культурным уровнем значительной части граждан.

А. Ю.

Каков африканский «средний класс» — главный, как можно предположить, носитель идеалов этой демократии?

Д. Б.

Применительно к Африке мы имеем дело с иным типом мышления, иной культурой, иным уровнем образования и знаний, иным уровнем и образом жизни… Если мы будем оценивать африканский средний класс в категориях финансовых доходов, большинство его представителей не дотянут до уровня Европы. В количественном отношении он, безусловно, растет; я имею возможность наблюдать этот процесс своими глазами, так как часто езжу в Африку и могу фиксировать происходящие там изменения. Тем не менее в процентном отношении этот слой еще крайне тонок; к тому же нельзя забывать о существовании колоссального разрыва между ним и другими слоями населения. Специфика заключается в том, что в Африке очень большое значение имеет привязанность человека к большой семье: эти абсолютно нерушимые узы могут связывать столичного жителя с крайне бедными родственниками, живущими в глухой провинции.

А. Ю.

То есть в Африке в принципе невозможно то, что случилось в послевоенной Европе: каждое следующее поколение живет во много раз лучше предыдущего?

Д. Б.

Континуитет в Африке — это особенность культуры, в основе которой лежат родственные связи. Основа традиционного мировидения африканцев — это культ предков. Последние два года моей работы были посвящены изучению африканских иммигрантов в США: представьте себе, я не встретил ни одного человека, который не посылал бы денег домой — причем большому количеству разных родственников. Это непреложное обязательство выполняют абсолютно все, от торговцев на улице до преподавателей вузов. Другой ключевой момент формирования среднего класса — образование: нигде так, как в Африке, не понимаешь, что оно значит в жизни. Живя в Европе, мы спокойно воспринимаем умение человека читать и писать; в Африке все обстоит совершенно иначе, и перед человеком со средним образованием здесь открываются совершенно иные социальные возможности. Что, кстати, оказывает свое влияние на раскол общества.

А. Ю.

Насколько молодежь хочет получать образование — и насколько оно реально доступно?

Д. Б.

В Америке по статистике самая образованная группа — африканцы (не афроамериканцы, а именно недавние мигранты из Африки); так что желание учиться есть. Практически в каждой африканской стране есть закон об обязательном школьном образовании. На практике, однако, все может быть иначе — и дело не только в нехватке учебников, отсутствии преподавателей, школ и т. д. Я как‑то оказался в Бенине перед началом учебного года: повсюду были плакаты с призывом отправлять детей в школу, причем многие были самодельными, то есть сделанными по личной инициативе граждан. В Бенине государство гарантирует бесплатное шестилетнее образование. Но даже при этом отправить ребенка в школу — это большие затраты: нужно приобретать книги, тетради, школьную форму, которую, впрочем, в некоторых странах выдают бесплатно. Но главное — отправить ребенка учиться значит потерять рабочие руки. Африканские семьи многодетны, и очень часто все родственники, включая детей школьного возраста, трудятся на кого‑то одного из них, кто должен получить образование и помочь семье «подняться».

А. Ю.

Интересно спросить вас как ученого, регулярно выезжающего в Африку и наблюдающего эти процессы на практике: по каким линиям выстраивается гражданское общество, какие задачи в приоритете? Есть ли примеры воспитания национальных чувств «от противного», в контексте противопоставления страны, континента и остального мира? Преподают ли в африканских школах патриотизм или основы (доминирующей) религии?

Д. Б.

Дело здесь вот в чем: практически перед любой африканской страной стоит задача добиться национального единства. Мы опять возвращаемся к тому, о чем говорили: африканские страны появились во многом искусственно. В рамках каждой страны оказались объединены народы, которые ранее могли враждовать друг с другом, в то время как некоторые этносы были, напротив, разделены границами. Каждая колония содержала в себе десятки, а то и сотни различных малых обществ, которые зачастую оказывались насильственно объединены. Как из этого разнообразия создать единый народ? Задача очень непростая; в разных странах ее пытаются решать по‑разному. Первый ключевой вопрос — отсутствие или наличие в стране какого‑либо доминирующего этноса; иногда их может быть несколько. Второй ключевой вопрос — выбор языка: в подавляющем большинстве стран, особенно за пределами Восточной Африки, нет какого‑то местного языка, способного выполнять роль «лингва франка», и в этой ситуации приходится апеллировать к языку бывшей метрополии — английскому, французскому и т. д. В ряде стран все обучение ведется только на этих языках, начиная с первого класса. Возникает вопрос строительства нации, которое, если мы рассматриваем это понятие в соответствии с европейскими принципами и считаем главным его признаком некое надэтническое единство с общей системой ценностей, национальной мифологией, в Африке крайне затруднено.

А. Ю.

Какие девиантные явления при этом возможны?

Д. Б.

Например, феномен трайбализма — то есть ситуация, когда для человека важнее то, что он член того или иного локального сообщества, подданный какого‑то местного правителя, династия которого уходит корнями глубоко в доколониальный период, нежели гражданин единого государства. Он не ощущает своей близости к человеку, живущему в соседней области. В разное время предпринимались различные попытки решить эту проблему — от запрета института вождей, как это было в Танзании, до попыток, напротив, институциализировать его, как сделали в Замбии, создав в 1996 году совещательный орган под названием Палата вождей.

А. Ю.

Удачные африканские инновации — например, мобильный банкинг M-Pesa в Кении, сделавший возможной передачу небольших сумм денег по всей стране при помощи мобильного телефона, — для ряда экспертов стали иллюстрацией того, что Африка умеет генерировать и реализовывать собственные успешные идеи. Каково ваше мнение?

Д. Б.

Безусловно, это важно в плане интеллектуального развития Африки. Однако, этот проект уже заинтересовал иностранные компании, и мы тут же сталкиваемся с другой важнейшей проблемой Африки: утечкой мозгов. Сегодня в Америке врачей-нигерийцев работает больше, чем в Нигерии, — это статистический факт, при том что во многих нигерийских деревнях порой нет возможности получить элементарную медицинскую помощь. Я не раз становился свидетелем споров африканцев, работающих на престижных должностях за границей, на тему возвращения на родину; все сводится к тому, что родина (в лице государства) не способна дать им то, что они заслуживают, создать адекватную обстановку, оценить их способности, дать социальный статус. В результате, например, в Хьюстоне сформировалась огромная колония нигерийских инженеров, которые работают в NASA. Утечка ощущается во всех областях, в том числе и в искусстве: многие из тех, кто представляет африканскую культуру в мире, давно уже не живут в Африке.

А. Ю.

Способна ли в этой связи быть продуктивной идея панафриканского экономического рывка — тем более сейчас, когда, как вы говорите, изменилась конъюнктура и в отношении Африки повысился оптимизм?

Д. Б.

Безусловно, экономика могла бы сыграть в этом процессе важную роль. В Африке с момента получения ее странами независимости существовала очень популярная концепция «догоняющего развития», заключавшаяся том, что на континенте в кратчайшие сроки необходимо создать современную промышленность. На деле, однако, возникал эффект знаменитой апории Зенона про черепаху и Ахилла: пока Африка мучительно индустриализировалась, развитые страны переходили в постиндустриальное состояние. Это был вопрос не количества, а качества: разрыв не сократился, а стал иным.

А. Ю.

Причем переход в постиндустриальную эпоху повлек за собой изменение понятия «нация» и значения этого понятия для государства.

Д. Б.

Огромную роль в изменении концепции нации в Европе сыграла как раз деколонизация — в странах постиндустриального уклада большую часть граждан составляют люди, не относящиеся к данной национальной культуре. Новые реалии требуют пересмотра понятия «нация» с точки зрения мультикультурализма — и изначальная поликультурность африканских стран может в этом смысле оказаться даже плюсом.

А. Ю.

В Европе отход от идеи доминирования какой‑либо нации в пользу многонационального общества стал возможен во многом благодаря существованию ЕС. Насколько Африканский союз близок к этой роли?

Д. Б.

Европейский союз принципиально отличается от Африканского союза и от прочих структур подобного рода — Лиги арабских государств, ООН и т. д. —тем, что все остальные образования основаны на четкой идее приоритета национального суверенитета; это в первую очередь объединения суверенных государств. Проблема ООН сейчас и заключается в том, что вопросы взаимоотношений глобализируются (транснационализируются), на национальном и межнациональном (международном) уровне их уже не решить, а национальный суверенитет сохраняет при этом статус священной коровы, сохраняя за отдельным государством положение главной единицы международных отношений. ЕС же стал первой попыткой создания эффективных наднациональных институтов и преодоления суверенитета нации как высшей ценности. Поэтому сравнивать ЕС и Африканский союз не стоит. Африканский союз — это значимый форум, который объединяет почти все африканские государства. Конечно, это совсем не то, о чем говорили те, кто стоял у истоков Африканского союза, — Кваме Нкрума и другие панафриканисты, выступавшие за создание единого африканского государства. Тем не менее эта арена имеет большое значение для решения внутриафриканских проблем и выработки общеафриканской позиции по тому или иному вопросу.

А. Ю.

Огромную роль в процессе строительства африканских государств играли личности, лидеры, гегемоны. Появилось ли новое поколение африканских лидеров?

Д. Б.

Для всех стран Африки роль личности имеет колоссальное значение, и те, кто действовал в 1950 –19 60‑е годы: Нкрума, Джулиус Ньерере и другие — по степени своего влияния выходили далеко за рамки континента. XX век вообще был веком личностей. Наверное, многие из нас скажут, что личностей аналогичного масштаба в современной Европе нет. То же самое можно сказать и об Африке. Из харизматических личностей, конечно, следует упомянуть Роберта Мугабе: как бы мы к нему ни относились, с его именем связана история его страны на протяжении как минимум половины столетия. Других сверхъярких лидеров, таких, каким был, скажем, Амилкар Кабрал, сейчас не видно — сегодня в них, видимо, нет потребности.

А. Ю.

Джон Пайк, глава экспертного центра Global Security в Вашингтоне, по поводу состоявшегося в августе этого года саммита лидеров стран Африки в США говорил о «новой схватке за Африку». Кто стал ее инициатором и когда именно она началась?

Д. Б.

Первыми стали англичане при Тони Блэре. За ними последовали французы и американцы; концепции возвращения в Африку сейчас очень актуальны на Западе. Под определенным углом зрения можно сказать, что схватка за африканский континент и не прекращалась; я думаю, можно говорить о ее новом витке.

А. Ю.

Наращивание присутствия Китая в Африке началось после ухода СССР?

Д. Б.

В плане периода времени — да; но сейчас Китай везде, а не только там, где раньше был Советский Союз. Важным моментом успеха китайской экономической экспансии выступает то, что Китай абсолютно индифферентен к местным политическим режимам и не несет никакой декларированной глобальной миссии — то есть не стремится, подобно СССР, сделать мир социалистическим или, как Запад, установить идеалы демократии. Программа, выработанная Китаем в отношении Африки, заявляла о его готовности признать права всех других стран на собственную культуру, политическую линию и т. д.; главный постулат был сформулирован примерно так: мы не Запад, и поэтому мы лучше Запада. На этом аспекте — неучастии в колонизации — делают акцент и многие другие активные игроки в Африке: индийцы, небольшие государства ЕС, такие как Швейцария и Дания, другие страны — Южная Корея, Израиль, Турция. Китай вкладывает миллиарды абсолютно во все, в том числе в информационные проекты, что имеет огромное значение: в Африке очень важна положительная оценка со стороны.

А. Ю.

Из чего формируется «правильный» образ?

Д. Б.

В основном из того, в какой мере и в чем проявляется присутствие в Африке той или иной страны: идешь по улице — и тебе на каждом шагу попадается что‑то китайское, причем не только товары, но и, скажем, здания с табличкой «Дар китайского народа». Этого не забывают никогда. Например, рыбный рынок в Дар-эс-Саламе — это дар японского народа, один крупный госпиталь в городе построен голландцами, другой — оборудован немцами. Аналогичная ситуация с дорогами: в Танзании строят китайцы, в Бенине — датчане, в Нигерии — немцы; все это отмечается соответствующим образом, чтобы было видно. Кроме того, нельзя не учесть присутствия информационных каналов — везде в Африке смотрят BBC, CNN, французский Canal+. Информационное присутствие играет громадную роль: африканцы сейчас смотрят на мир глазами европейцев, американцев и китайцев. Для большинства жителей африканских стран основным источником информации выступает транзисторный приемник: в деревнях и бедных районах городов нет электричества, газеты туда тоже не поступают — да и многие не могут их читать. К тому же уровень африканской журналистики достаточно низок, и ввиду отсутствия возможности посылать своих корреспондентов куда бы то ни было они очень часто транслируют зарубежные СМИ.

А. Ю.

Как относятся к России?

Д. Б.

Образа России, как мне кажется, пока еще нет — есть проекция образа Советского Союза, которая сохраняет свою привлекательность в основном для тех поколений, которые постепенно уходят из активной политической и общественной жизни. Новому образу России пока неоткуда взяться, и причина тому — низкий уровень присутствия России в Африке, в том числе присутствия информационного: хотя Russia Today сейчас наращивает свой потенциал, нет никакого сравнения с советскими временами, когда почти в каждой африканской стране были пункты наших информагентств, а советское радио во многих странах континента можно было слушать не только на европейских, но и на африканских языках. Сейчас даже российские культурные центры закрыли почти во всех странах Африки — на данный момент в Африке южнее Сахары их всего три: в Браззавиле, Дар-эс-Саламе и Лусаке.

А. Ю.

Каково отношение к США — и как повлияло на него президентство Барака Обамы?

Д. Б.

Американский глобализм нигде не любят, в том числе и в Африке. Но приход Обамы, конечно, оказал очень большое положительное влияние. Я был в Того, когда проходили выборы 2012 года, — многие люди следили за ними в режиме реального времени, сидели у телевизоров и ожидали новостей.

А. Ю.

К каким результатам привел августовский саммит Африки и США в Вашингтоне?

Д. Б.

С точки зрения Америки саммит можно назвать удачным. США в полный голос заявили, что остаются в числе главных игроков в Африке, продемонстрировали свою готовность способствовать развитию Африки — причем очень тонко: не просто раздав всем денег, а выделив в каждой стране приоритетные направления с целенаправленным финансированием. Конечно, следует еще посмотреть, как эти проекты реализуются с учетом африканской коррупции и прочих сложностей. Главной задачей саммита было определение приоритетных направлений, по которым следует выработать конкретные проекты, которые должны реализовываться в течение следующих лет в основном силами частных компаний, — и эта задача была выполнена. Политика США в Ираке, Ливии и т. д. у многих африканцев вызывает возмущение — но при этом им крайне важен тот, кто оказывает им помощь.

А. Ю.

Вся Африка следила за выборами в США — наверное, почти так же, как за чемпионатом мира по футболу в ЮАР и Бразилии, переживая за африканские команды. Париж после удачного выступления сборной Алжира казался типичной африканской столицей. Это, видимо, наиболее яркие примеры проявления панафриканского сознания.

Д. Б.

К слову, в ЮАР сейчас обсуждается идея выдвижения страны в качестве кандидата на проведение летних Олимпийских игр 2024 года. Безусловно, чемпионат мира по футболу в ЮАР имел огромное значение для некоего, пусть и во многом эмоционального, объединения Африки. Любой африканец, в том числе и из африканской диаспоры за рубежом, будет болеть за любую африканскую сборную, если она играет против сборной с какого‑либо другого континента — и это очень любопытное явление: согласитесь, во Франции сложно представить себе призывы поддержать Германию в матче с неевропейской командой.

А. Ю.

Какие дивиденды может получить Африка от «схватки за себя»? Может ли повышенное внимание к Африке позволить изменить точку зрения самих африканцев на свой континент?

Д. Б.

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно время. Иммануил Валлерстайн создал свой мир-системный подход именно отталкиваясь от опыта изучения Африки. Сегодня Африка все равно остается периферией мира, скорее объектом, а не субъектом мирового развития — хотя ее роль в мире, безусловно, повышается. Едва ли Африка может дать некий глобальный урок миру; скорее, она способна претендовать на более равноправное распределение ценностей в этом мире. Что, учитывая недавнюю историю, согласитесь, уже немало.

comments powered by Disqus