The Prime Russian Magazine

С. К.

О самом памятном для вас наказании можете рассказать?

П. К.

Да. Наказан был не я, но от этого историю я запомнил еще крепче. В шестидесятые наша семья жила в Египте, отец строил Асуанскую плотину. Он человек четких правил: что можно — то можно, а если нельзя — значит нельзя. Перед тем как ехать в Союз, я собрал все свои детские «трофеи»: жвачка, игрушки, еще какие‑то мелочи — и положил папе в сумку. Когда он это обнаружил — прямо перед прохождением таможни, — моему брату (он старше меня на три года) крепко влетело. Отец был уверен: я слишком мал, чтобы додуматься до «контрабанды». До сих пор не могу забыть выражение лица брата, уверяющего: «Это не я!» А отец ему не верит…

С. К.

Как спросили бы психологи, про что был этот случай?

П. К.

Про то, что несправедливое или слишком жестокое наказание может стать травмой на всю жизнь, причем для всех участников истории.

С. К.

Вы имеете в виду жизнь человека или жизнь страны, государства тоже?

П. К.

И страны тоже, конечно. Покойный Виктор Топоров в книге «Двойное дно» вспоминал, что одно время сильно удивлялся: Армения не дает великих текстов, хотя вроде и язык развитый и богатый, и культурная традиция — ого-го. Но когда он сел переводить армянские стихи, то увидел: ни про что, кроме резни 1915 года, армянские поэты писать по большому счету не в состоянии, они зациклены на своих боли и скорби, на трагедии своей нации, и универсальные — условно говоря, шекспировские — сюжеты у них не рождаются. Все про одно и то же разными словами — невозможно переводить, жаловался Топоров, по‑человечески все это понятно, но сколько можно?

С. К.

Вы помните свои ощущения в начале восьмидесятых: вы, молодой человек, вступаете в жизнь, а вашу страну прессует так называемое мировое сообщество за Афганистан, за корейский «Боинг»?

П. К.

Я тогда не рефлексировал по этому поводу. Мне кажется, что Советский Союз тогда представлял собою подобие Британской империи, к тому времени уже, как известно, переставшей существовать, — когда государство обладает всем, что необходимо для жизни, и поэтому абсолютно самодостаточно. А кто самодостаточен — тот неуязвим. Вспомним, что худо-бедно, но все же СССР обеспечивал себя всем: от иголок до космических ракет. Британская империя была тоже самодостаточным образованием, а миру предлагала только то, чего не жалко, — излишки собственного производства.

С. К.

А сейчас это Америка?

П. К.

США были такой самодостаточной страной до начала ХХ века, когда стали выходить во внешний мир. У США стало слишком много излишков, извините за тавтологию. Необходимо их было куда‑то девать, кому‑то предлагать, чтобы поддерживать тот рост и тот уровень потребления, к которому американцы привыкли. То же самое продолжается и сейчас.

С. К.

За это ваш персонаж в романе «Американская дырка» посредством хитроумных каверз наказывает США?

П. К.

Он наказывает не за что‑то, а для чего‑то — для того, чтобы Америка наконец обратилась внутрь себя и занялась собственными проблемами. Чтобы мир не становился плоским и одномерным, а пребывал во всем его божьем многообразии. Вообще наказание — это не «почему», а «зачем». Зачем заводы после окончания войны выво­зились из Германии в СССР? Затем, чтобы на них не производилось больше оружие, направленное против нас.

С. К.

Россия сегодня может быть такой самодостаточной страной?

П. К.

У нас для этого нет частной инициативы. Основатель PayPal Илон Маск продал свою электронную коммерцию и вложил все деньги в разработку и производство электромобиля. В итоге его компания Tesla Motors заполонила Америку своими авто, теперь у каждой голливудской звезды электромобиль. Всю Америку и всю Норвегию они застроили этими своими электронными заправками. У нас же я не припоминаю, чтобы человек придумал и осуществил — вопреки всему — проект, направленный на то, чтобы не зависеть от чужих ресурсов.

С. К.

Экспорт собственных излишков в виде демократии рентабельное предприятие?

П. К.

Для Америки — на первый взгляд да, хотя я и не уверен. Для стран-импортеров — однозначно нет. Допустим, США несут свободу и демократию, то есть кому‑то ее дарят, преподносят на блюдечке. Но то, за что не заплачено дорогой ценой, как правило, не ценится. Кроме того, невозможно прервать естественный ход событий. Как это ни кощунственно звучит, любое, даже самое ужасное явление должно пройти собственный жизненный цикл — от рождения до естественного умирания. Вот, скажем, коммунизм в России изжил себя и в том виде, в каком мы его знаем, возродиться он однозначно не может. Понятно, что идеи социальной справедливости в той или иной форме будут вновь появляться, но в советском изводе это невозможно в принципе. А фашизм, вернее нацизм, национал-социализм, словом, то, что было в Германии, не умер сам, а был задушен руками союзников — ну вот он и оказался странно живуч, и регенерирует постоянно, в Австрии, в Скандинавии, на той же Украине.

С. К.

Означает ли это, что если в какой‑то стране норма рабство и каннибализм, мы должны с уважением относиться к этим оригинальным национальным особенностям?

П. К.

Уважать не обязательно, но, говоря языком дипломатии, вмешиваться во внутренние дела и учить хорошему другие страны, боюсь, бесперспективно. Мировой опыт показывает, что санкции, гуманитарные бомбардировки и интервенции обычно малопродуктивны, а издержки чрезвычайно велики. Это в XIX веке любая война была делом военных, рыцарским занятием — сошлись в чистом поле две армии и рубятся. В XX и в XXI веке война неизбежно обращена против мирного населения. Вспомните бомбардировки Дрездена и Хиросимы во время Второй мировой. Что бы там ни говорили про высокоточное оружие, в 1999 году в Югославии НАТО разбомбило китайское посольство с находившимися там людьми. Поэтому пока страна не пытается перенести свои ужасные обычаи за собственные пределы, трогать ее, наверное, не нужно, что бы там ни происходило. К тому же непонятно, на основании чего действовать. Единого на всех мирового уголовного кодекса нет. То, что в одной стране считается приемлемым и даже приветствуется, в другой карается смертью — тот же гомосексуализм, например.

С. К.

Тогда на основании чего вводятся санкции, взыскиваются контрибуции, государственные мужи отправляются на виселицу?

П. К.

На основании права сильного, других универсальных законов нет. Отсюда все эти так называемые двойные стандарты: почему объединение Восточной и Западной Германии — это однозначное и безусловное благо, а воссоединение России и Крыма, прошедшее без единого выстрела, — столь же безусловное зло? Почему жители Крыма, ставшие гражданами России, не могут получить «шенген»? Потому что они выбрали свою судьбу?

С. К.

Вы своих детей наказывали?

П. К.

Да, но это для меня тоже травма. Один раз я отшлепал сына шести лет, а он с глазами, полными слез, говорит: папа, детей бить нельзя. До сих пор этого забыть не могу.

С. К.

Маленьких вообще наказывать можно?

П. К.

Маленькое существо, если его не наказывать, легко превращается в большую гадину.

comments powered by Disqus