The Prime Russian Magazine

Ю. К.

В сериале «Юристы Бостона» адвокаты берутся защищать преступника, только если не уверены в его виновности, по крайней мере в убийстве. Нужно ли вам некое внутреннее оправдание, чтобы добиваться для человека меньшего наказания, чем он заслуживает с точки зрения общества?

Г. П.

Никакого морального оправдания, прежде чем принять поручение на защиту кого‑либо, не нужно: адвокат морально оправдан самой своей профессией, конституционной обязанностью оказывать юридическую помощь нуждающимся. Это его профессиональный долг, и ни о какой морали здесь не должно идти речи. Он не имеет права судить вместо судьи и прокурора, он обязан защищать, так как общество заинтересовано, чтобы ни один невиновный не был осужден и чтобы ни один виновный не был наказан более, чем он того заслуживает. Для этого и существует так называемый состязательный процесс, сторона обвинения и сторона защиты, а суд, услышав все за и против, выносит справедливый приговор. По закону и по совести прокурор обязан поддерживать обвинение, только когда он убежден в виновности, а если не убежден, то обязан отказаться от обвинения, но в отношении адвоката все иначе — он не имеет права отказаться от защиты, в каком бы злодеянии человек ни обвинялся: в терроризме, убийстве, педофилии или изнасиловании. Он защищает не преступника, а гражданина, который может быть объявлен преступником только после того, как суд, выслушав все стороны, вынесет ему приговор и назначит наказание.
    Когда я беру дело об убийстве, я не думаю, убил этот человек или нет, я смотрю только в материалы дела: что доказано, а что нет. Если полуграмотные авторы сценария приписывают адвокатам эти мучения, то они просто не понимают сути профессии адвоката.

Ю. К.

Может ли вообще наказание восстанавливать справедливость, ведь оно не отматывает время вспять?

Г. П.

Наказание — это не месть, это как раз восстановление справедливости, а также так называемая общая и частная превенция, то есть воспрепятствование тому, чтобы этот человек совершал новое преступление, и сообщение всем остальным, что за этим деянием последует такое‑то наказание и потому его нельзя совершать.
    Давайте представим себе, что мы с вами — добрые родители и у нас есть ребенок, которому мы объясняем, что чего‑то делать нельзя, иначе последует наказание. Если он все же это делает, мы должны его наказать — не обязательно очень жестоко, это же наш ребенок. Но он должен знать, что если совершает какой‑то проступок, за ним неизбежно последует наказание. В этих двух сторонах — проступке и возмездии — и заключается социальная справедливость. Мы не боги, мы на Земле судим по‑своему — определяем шкалу наказания и правила, как сделать это наказание соразмерным. Если законодатель считает, что за какое‑то преступление наказание должно составлять от двух до пяти лет лишения свободы, то в каждом конкретном случае суд должен определить, взвесив все отягчающие и смягчающие обстоятельства, какой срок будет наиболее адекватным тому преступлению, которое совершено. К сожалению, у нас этой справедливости мало — у нас очень большой обвинительный уклон, и там, где можно ограничиться двумя годами, дают три, четыре, пять.

Ю. К.

В американских штатах, где разрешена смертная казнь, ведется строгий надзор за процедурой приведения приговора в исполнение: эта процедура не должна причинять страданий преступнику, что, по сути, противоречит фейербаховской теории устрашения угрозой наказания, в соответствии с которой преступник должен осознавать, что угрожающее ему страдание будет большим, чем наслаждение от преступления. Может ли наказание не приносить страданий? Происходит ли гуманизация наказания, и где в этом случае та грань, за которой оно перестанет быть собственно наказанием?

Г. П.

Нет такого понятия — «достаточно жесткое» или «недостаточно жесткое» наказание. Если это наказание, то даже самое мягкое уже играет свою роль. Если же оно настолько мягкое, что перестает быть наказанием, тогда и говорить не о чем. Суровость наказания не имеет первостепенного, да и вообще, значения. Есть формула, еще марксистская, но общепризнанная, которая состоит в том, что смысл наказания — в его неотвратимости, а не в жестокости. Вернемся к нашему ребенку: вы же не будете грозить ему убийством или поркой, иногда вы ограничитесь лишь устным замечанием. Я, например, помню, что, когда мама со слезами на глазах говорила: «Как тебе не стыдно!», это было для меня страшным наказанием. Когда идет разбирательство, суд, это уже наказание, уже переживание для человека. Я не представляю себе, какое наказание можно считать чрезмерно мягким, но знаю, что оно может не соответствовать преступлению.

Ю. К.

У Фуко описано, что, когда тюрьма пришла на смену публичной казни, главным ее недостатком считалось то, что она не воздействует на публику, то есть человека просто изолируют и как бы забывают и о нем и о его преступлении.

Г. П.

О наказании должно быть объявлено, должно быть известно и понятно, за что человек его получил. Но само отбытие наказания ни в коем случае не должно быть публичным.

Ю. К.

Не проблематично ли наказание в моральном смысле? Ведь осуществляющие, например, смертную казнь и сами по идее должны были бы быть подвергнуты наказанию за свои действия, не совершай они их от лица государства?

Г. П.

Смертную казнь я вообще не буду рассматривать в системе наказаний, поскольку считаю, что это наказание безнравственно и не имеет права на существование. Это присвоенное людьми распоряжение жизнью, которым не может обладать ни человек, ни государство.

Ю. К.

В немецкой классической философии наказание понимается не только как средство и орудие восстановления нарушенного права, но и как право самого преступника. Через наказание происходит примирение преступника не только с обществом, но и с самим собой. То есть дело тут не в пользе для общества, а в том, что у каждого есть право пострадать. Это даже не вопрос божьей кары, а скорее история про свободу воли и того, в чем она проявляется. Доводилось ли вам защищать людей, которые хотели понести наказание?

Г. П.

Есть такое понятие — явка с повинной. Это, по существу, то, о чем вы говорите: когда человек, влекомый муками совести, раскаянием, приходит и говорит: я виноват, наказывайте меня. Настоящих явок с повинной бывает очень мало. За мою более чем полувековую практику их было всего две. В одном случае человек совершил убийство и еще ряд преступлений, ушел в лес, побродил какое‑то время, пришел в себя, а потом вышел на дорогу, проголосовал и сказал остановившемуся водителю: везите меня в милицию, я преступник.

Ю. К.

Кем был этот человек и что он сделал?

Г. П.

Да никем — в том‑то и дело. Он убил жену, поджег дом и стрелял в людей, которые бежали этот дом тушить, чтобы соседние дома не загорелись, — это было в деревне. Потом взял ружье и с собакой ушел в лес. А в лесу убил и собаку.
    Это вообще длинная история: он жил с женой, она ему изменяла, но он простил. А потом она вновь изменила, причем с тем же человеком. Когда он уличил жену в очередной измене, она бросила ему в лицо обидные слова: «Ты посмотри на себя, ты никто, разбойник (он был ранее судим), а мой любимый — директор школы». И тогда он схватил штык. Она выскочила из дома и побежала по деревне, но он нагнал ее и заколол. Потом вернулся в дом, выгнал оттуда ее мать с двумя детьми, как раз от того любовника, и поджег дом.

Ю. К.

То есть человек уже был наказан ранее, но превенция не сработала? Какое же наказание назначили ему на этот раз?

Г. П.

Он был до этого много раз судим за самые серьезные преступления: за разбой, антисоветскую деятельность. Последнее преступление его угораздило совершить, как раз когда была только что введена смертная казнь. В суде мне говорили: ты же понимаешь, если его не приговаривать, то тогда зачем вообще ввели смертную казнь? Это был подходящий случай — судимый, пьющий.
    У него была непростая история: он жил с отцом и матерью в деревне, когда началась война. Это место было оккупировано, мать погибла при бомбежке, а отца назначили бургомистром. Сын, пионер, не мог с этим примириться и стал вредить немцам — отвинчивал гайки у танков. Его бы, конечно, шлепнули, если бы не выяснилось, что он сын бургомистра. А так отдали отцу, поручив самому разобраться. Тот не нашел ничего лучшего, как сына публично выпороть. Ночью парень сбежал, каким‑то чудом перешел линию фронта и оказался у наших. Его сделали сыном полка, только в жизни это было не так, как описывали в газетах: он никому не был нужен, ходил голодный. И в какой‑то момент, одурев от голода, забрался в продуктовую палатку и украл хлеб. Его судили в условиях военного времени, когда было не до гуманизма. И посадили — в четырнадцать лет. Он был вольнолюбивый, отчаянный парень — сидеть в тюрьме за кусок хлеба не захотел и удрал. А отказ от работы и побег из тюрьмы приравнивали во время войны к саботажу, контрреволюционной деятельности. Его поймали и судили уже за более серьезное преступление.

Ю. К.

То есть получается, что преступником его сделало наказание?

Г. П.

Я бы не назвал его жертвой наказания. Под наказанием я понимаю справедливую меру, а здесь справедливости не было, была жестокая расправа. У Маяковского было: «Укравшему хлеб не потребуешь кар». А мальчишке дали срок за это. Его имени я не помню — это было сорок лет назад.

Ю. К.

А второй явившийся с повинной был так же строго наказан?

Г. П.

Это произошло в Калининской области. Молодой парень после гулянки изнасиловал юную девушку. Прошло восемь лет, он стал ударником коммунистического труда (даже фотография на городской доске почета висела), орденоносцем, примерным мужем и отцом двоих детей. И вот этот человек приходит в милицию и говорит: я больше не могу. Его арестовали и судили, но, в отличие от первого случая, наказание было мягким — ему дали всего три года.

Ю. К.

Насколько справедлива система уголовных наказаний с точки зрения общечеловеческих представлений о добре и зле, естественного закона Фомы Аквинского? Например, насколько адекватно содеянному было наказание в случае Pussy Riot? И что вы думаете о движении за права заключенных, о том, в частности, что делают Надежда Толоконникова и Мария Алехина?

Г. П.

Если наказание осуществляется судом с учетом всех обстоятельств закона, то оно очень важно и нужно человечеству. Но в случае Pussy Riot наказание было совершенно несоразмерным.
    Движение за права заключенных необходимо, потому что в этой области очень много нарушений и вмешательство общественности нужно.

Ю. К.

Должен ли тот, кого наказывают, согласиться принять какие‑то действия как наказание? Ведь иначе в них не будет смысла, а наказание породит нескончаемую цепочку ответных событий. Разве не так произошло с экономическими санкциями против России, в ответ на которые правительство РФ приняло собственные меры? Ведь если другая сторона не соглашается с тем, что она подлежит наказанию или перевоспитанию, а высший орган суд, как в данном случае, отсутствует, то санкции просто не могут быть эффективными, нет?

Г. П.

Не бывает такого, чтобы кто‑то не принимал собственное наказание. Справедливо оно или несправедливо, правомочно или нет — это другой вопрос. И Россия прекрасно все понимает. 

comments powered by Disqus