The Prime Russian Magazine

А. Ю.

Сегодня мы стали свидетелями войны санкций. В какой мере наказание экономическими методами может быть эффективно в посткапиталистическом обществе?

Ж. Р.

Наше общество нельзя назвать посткапиталистическим: логика капитализма в нем достигла своего апогея. «Экономические» санкции — это способ вершить правосудие в той же мере, в какой это применимо к тактике выстраивания отношений с позиции силы между главными игроками экономического поля. Так как «экономические санкции» могут нанести ощутимый ущерб лишь тем экономическим системам, которые имеют определенный вес на мировом рынке, ясно, что применять их нужно исключительно к тем странам, которые имеют возможности для симметричного ответа. Неясно, на чьей стороне окажется преимущество в этой игре, но очевидно, что среди проигравших окажется сама идея правосудия; это, наверное, самое печальное следствие происходящего.

А. Ю.

Кто в современном мире имеет право вершить правосудие?

Ж. Р.

Вопрос заключается не столько в том, кто имеет право вершить правосудие, сколько в том, кто обладает реальной возможностью это делать. Например, существуют международные инстанции, сформированные для того, чтобы судить государственных преступников. Но в поле их юрисдикции оказываются исключительно те, кого выдают на суд сами государства, — то есть бывшие руководители. И в это же время наиболее мощная на сегодня мировая держава неоднократно давала понять, что отказывает этим инстанциям в праве вести расследования относительно действий ее военных чиновников. Она, напротив, берет на себя в случае необходимости функции карателя — и наказывает при помощи оружия тех диктаторов, которые по каким‑либо причинам перестали соответствовать ее целям.

А. Ю.

По Достоевскому получается, что любой берущий на себя право карать другого не должен забывать о том, что над ним также есть карающая сила его собственная совесть, грани которой проясняются для индивида лишь на определенном этапе исследования самого себя в виде некоего откровения. Можно ли говорить о том, что право на наказание неотъемлемая часть русской, европейской и американской общественной морали?

Ж. Р.

Совесть, к сожалению, в большинстве случаев не сильнее человека. В противном случае это лишь означает, что совесть понимается как определенный «глас», которым внутри человека говорит направляющее его высшее существо. Проблема заключается лишь в том, что транслировать этот голос могут только сами индивиды. Те, кто присвоил себе право карать, в наибольшей степени убеждены в том, что, реализуя его, они следуют зову собственной совести. Террористы, направившие «Боинги» на Всемирный торговый центр 11 сентября, сделали это во имя Аллаха милосердного. Руководствуясь той же самой причиной — зовом совести, Джордж Буш отдал приказ начать военную операцию в Ираке, допускал практику пыток, организовал лагерь в Гуантанамо и ввел в оборот процедуру «чрезвычайной выдачи» — то есть экстрадиции в обход официальных каналов. Идея автора «Преступления и наказания» заключалась в необходимости человека смириться перед голосом судии, звучащем в нем самом; но это смирение пока что не имеет никакого фактического подтверждения.

А. Ю.

В последнее время приходится много слышать об изменении самого понятия «война». В официальной риторике уже давно используется слово «спецоперация»; кажется, что речь идет о хирургическом вмешательстве с целью извлечения «инородного тела» с применением полной анестезии. Где проходит сегодня граница между миром и войной?

Ж. Р.

Связь войны и мира приобрела в наши дни очень необычную форму, поскольку две традиционные, привычные ипостаси войны, а именно война межнациональная и война межклассовая, в равной степени оказались пройденным этапом. Это явление, на мой взгляд, могло бы служить идеальной иллюстрацией поглощения политики полицией, а политического действия — задачей глобальной охраны правопорядка, о чем я писал в «Несогласии». Создается впечатление, что участниками современного военного конфликта выступают с одной стороны государственная машина, запрограммированная на поддержание порядка, а с другой — этнические или религиозные группы или просто банды преступников. В конечном итоге берет верх восприятие социального тела как биологического организма, подвергающегося атакам различных вирусов и страдающего от патологий; подобное видение легитимизирует чисто полицейскую концепцию борьбы против так называемой социальной нестабильности, а также против не менее абстрактных «сил зла».

А. Ю.

Какой логике следуют современные международные конфликты и в чем их отличие от конфликтов эпохи холодной войны?

Ж. Р.

Можно сказать, что нынешняя ситуация и холодная война родственны на генетическом уровне. Логика холодной войны дала развиться и реализоваться ожиданиям, порожденным привлекательными идеями третьего мира и политики неприсоединения. Третий мир, в 50‑е гг. прошлого столетия представлявший собой реальную и прогрессивную политическую силу, в итоге был вынужден позволить отождествлять себя с группой стран, главные отличительные черты которых — бедность и господство регрессивных политических и религиозных сил. Именно эта логика была доминирующим направлением «реальной политики», суть которой сводилась к следующему: две супердержавы оказывают поддержку коррумпированным диктатурам во всем мире. США действовали таким образом в отношении исламизма, в котором усматривали реальную силу сопротивления советской экспансии. Нынешняя ситуация в Сирии и Ираке стала прямым следствием этой Realpolitik, поддерживавшей диктатуры путем прямых финансовых влияний — и в итоге спровоцировавшей резкое усиление неравенства и бедности, которые пришли в эти страны вместе с господством криминальных структур, прикрывающихся религиозными лозунгами.

А. Ю.

По мнению многих исследователей, истинным началом XXI века стали теракты 11 сентября. Согласны ли вы с этой точкой зрения и какие другие события, на ваш взгляд, могли бы претендовать на роль поворотных моментов нашей современности?

Ж. Р.

Честно говоря, я не принадлежу к числу тех, кто усматривает в событиях 11 сентября резкий поворот мировой истории. 11 сентября случилось следующее: силы, когда‑то вскормленные Соединенными Штатами в ходе борьбы с СССР, впились зубами в кормящую руку; радикальный исламизм ударил в самое сердце того, кто давал ему средства к существованию. Теракты 11 сентября стали красноречивой иллюстрацией мира, в котором война приняла образ борьбы между глобальными силами правопорядка и криминальными сообществами. Мы по‑прежнему находимся внутри этого противостояния, и я не думаю, что в начале XXI века имело место какое‑либо событие, перевернувшее мировую историю или претендующее на роль новой отправной точки в ее течении.

А. Ю.

Почему мы можем говорить сейчас об оксюмороне, олицетворяющем действительность: о бесконечной войне во имя мира?

Ж. Р.

Годы моей молодости совпали с временем войны в Алжире; тогда наше правительство говорило: «Миротворческая миссия — это не война». Ареал применения данной формулы с тех пор существенно расширился. Была выброшена за ненадобностью сама про­цедура объявления войны: все нынешние войны — необъявленные. Даже когда одна страна посылает свои войска за сотни тысяч километров от собственных границ на оккупацию территории другого государства, это все равно называется операцией по поддержанию правопорядка. В мировом масштабе мы имеем дело с восприятием идеи политики как действия или набора действий правящих структур, направленных на защиту общественного порядка от каких‑либо девиантных явлений, отклонений, которые в последнее время все чаще понимаются как преступления. Отрицание войны — в сущности, оригинальная форма отрицания политики. И война, и политика в итоге растворяются в реально воплощенной концепции всемирных органов правопорядка, глобальной полиции.

А. Ю.

В одной из глав «Кризиса в эстетике» вы уделяете внимание различию между политическим и этическим принципами структуризации общества. От чего зависит выбор того или иного варианта? Можно ли предположить, что структуризация по этическому принципу характерна для обществ, переживающих кризис самоопределения?

Ж. Р.

Политика существует там, где есть идея власти народа, реализуемой посредством особых политических субъектов; власти, превосходящей власть государственного представительства. Другими словами, политика существует исключительно в условиях конфликта между двумя формами «народной власти». Как следствие, она перестает существовать тогда, когда этот конфликт отрицается и отменяется, когда в практику вводится непосредственное отождествление «политического народа» и населения страны. Здесь мы имеем дело с двумя очень любопытными явлениями: во‑первых, проблемы, ранее трактовавшиеся как конфликты и решавшиеся соответствующим образом, теперь воспринимаются как своеобразные патологии, «лечение» которых правительство поручает «экспертным комитетам». Таким образом, классовая борьба превратилась в «борьбу за право находиться в поле борьбы» и как таковая обречена на незавершенность. С другой стороны, отрицаемый политический и социальный конфликт вновь возникает перед нами в форме многоликой и опасной угрозы, нависающей над мировым сообществом. Стоит задуматься, например, о том, сколь широкой стала область применения понятия «нестабильность». Считается, что наши правительства добровольно взяли на себя тяжелую миссию защищать нас от всех форм этой самой нестабильности, от всех ее проявлений начиная от безработицы и природных катаклизмов и заканчивая глобальной террористической угрозой, реальные масштабы которой обыватель просто не в состоянии себе представить. Защита индивида может превратиться, как показывает пример политики Джорджа Буша, в борьбу с «осью зла».

А. Ю.

Можно ли говорить о том, что структурный кризис общества вынуждает аполитичных людей возвращаться в политическое поле, отождествлять себя пусть и насильственно, против своей воли с действующими в нем политическими силами?

Ж. Р.

Не уверен, что вообще можно говорить о структурном кризисе общества. Здесь наблюдается пересечение двух явлений. С одной стороны, насильственное проникновение законов рынка во все сферы жизни по всему миру имело ряд важных последствий: тотальную деиндустриализацию, безработицу, сокращение квалифицированных рабочих кадров и вообще девальвацию квалификации, рост неравенства, а наряду с ними — утрату различных форм солидарности, которые ранее позволяли эксплуатируемым сегментам общества объединяться против власти капитала. С другой стороны, государства по мере усиления их подчинения мощным международным финансовым структурам трансформируются в менеджерские компании: пространство политической дискуссии все более сужается, политические дела превращаются в частные. Аналогичным образом политический и социальный конфликты становятся менее значимыми, чем конфликты частного характера, — то есть спускаются на уровень противоречий между этническими и религиозными группами или отождествляются с действиями групп, которые могут иметь религиозную или идеологическую мотивацию, но реализуются с помощью методов, традиционно ассоциируемых с бандитизмом: среди них, например, похищения с требованием выкупа. В конечном итоге сводится на нет идея народа как основы субъективации в политике.

А. Ю.

Сегодня много говорят об актуализации левых идей, о возрождении марксизма. Что вы об этом думаете?

Ж. Р.

Насильственные действия мира капитала заставили всех вспомнить о том, что капитализм и классовая борьба — явления реального времени. К сожалению, осознание этого факта произошло тогда, когда именно силы капитала имеют преимущество на всех фронтах: они инициируют столкновения и они же с помощью действенных инструментов добиваются желаемого результата. Марксизм действительно приобрел определенную актуальность, но это в основном характерно для научных сообществ, обмена мнениями в кругах интеллектуалов — как способ анализа существующего положения дел в обществе. Кроме того, стало ясно, что вопреки доводам марксистской исторической традиции способ анализа состояния общества и реальный инструмент его преобразования — две совершенно разные вещи. На текущий момент не существует никаких реальных социальных движений, которыми марксизм мог бы воспользоваться. С другой стороны, большое количество инструментов из арсенала марксистского анализа оказались успешно интегрированы в господствующий порядок: они показывают способность капитализма самовоспроизводиться и с беспощадной прямотой демонстрируют иллюзорность каких‑либо попыток воспротивиться этой логике.

А. Ю.

Согласно расхожему мнению, современное европейское общество лишено определенных жизненно важных основ, и в этой связи по‑прежнему актуальна идея «заката Европы». Можно ли говорить о том, что Европа сейчас переживает период упадка?

Ж. Р.

Разочарование может случиться исключительно там, где до этого было очарование; безнадежность — оборотная сторона надежды. Я не уверен в том, что идея Европы когда‑либо являла собой политическую или духовную мечту. В то же время нет сомнения в том, что Европа в том виде, в каком она существует сейчас, по сути представляет собой разновидность супергосударства, созданного для того, чтобы трансформировать безграничное всевластие рынка в обязательство институционального характера, возлагаемое европейскими государствами на собственных граждан. Некоторые мыслители и общественные деятели стремились убедить нас в том, что рождение единой Европы олицетворяет собой конец эры национальных государств. На самом деле Европа в первую очередь служит тем инструментом, с помощью которого государства навязывают населению решения, принятые за пределами открытой политической дискуссии и народного контроля. Этой Европе никакой «закат» не грозит.

А. Ю.

Однако по мере углубления кризиса возникают гипотезы возможной социальной трансформации, крушения «железных» социальных барьеров. На ваш взгляд, как мог бы развиваться этот процесс?

Ж. Р.

Для начала надо договориться, что именно мы называем кризисом. За исключением неполадок в мировой финансовой системе — таких, каким был финансовый кризис 2008 г., — все остальные происшествия, по обыкновению отождествляемые с этим понятием, на самом деле представляют собой следствие реальной работы глобального капитализма. «Углубление» кризиса — это, в сущности, дальнейшее упрочение безграничной власти капитала. Он разрушает не социальные барьеры, а саму возможность их выстраивать, делать их важными элементами политического ландшафта. Я не считаю, что ситуация, сложившаяся на данный момент, может сулить какие‑либо формы нового социального равенства. Последнее может возникнуть лишь вследствие реорганизации общества, направленной на борьбу с этой логикой, а не на ее поддержку.

comments powered by Disqus