The Prime Russian Magazine

Л. Д.

Правда ли, что землянам следует искать «запасную планету» и, прежде всего, обращать внимание на Луну?

В. С.

Запасную для чего? Для жизни людей? Тут пока нет вариантов. Луна не подходит на 100 %, Марс на 95 % — холодно, нет атмосферы. Говорят — терраформирование, мы туда прилетим, растопим полярные шапки, там кое‑что есть: углекислый газ, вода, Марс окутается атмосферой — и будет там благодать. Не будет! Потому что отсутствие магнитного поля приводит к тому, что солнечный ветер постоянно сносит верхние слои атмосферы. И сколько бы ни нагнетали, надолго этого не хватит — сделаем планету окончательно безжизненной, все запасы льда быстро израсходуем. Есть такой вариант: Марс может быть запасной базой, своеобразным бомбоубежищем на случай неприятностей — но только под поверхностью. Если будут созданы города или поселки на глубине нескольких метров под поверхностью Марса, это будут защита от радиации и сохранение атмосферы — она не будет выплескиваться, останется внутри. Это хороший вариант «Ноева ковчега», который сохранит какую‑то часть населения Земли, а главное — земные достижения: наши информационные, генетические хранилища. Сейчас реализован всемирный проект — хранилище семян на Шпицбергене. Заповедное место, там холодно, туда никто не сунется, животных нет — вот и сделали огромное подземное хранилище. Складируют семена разных растений, чтобы в случае чего сохранить там генофонд и иметь возможность брать оттуда.

Л. Д.

А в случае чего?

В. С.

Во-первых, техническая катастрофа, или на случай взрыва атомной бомбы. Во-вторых, может упасть астероид.

Л. Д.

Это действительно реальная угроза? Вы как астроном это подтверждаете?

В. С.

После Челябинска вообще неприлично спрашивать «А что, это правда возможно?» Ну да, люди не погибли, а только порезались, повезло. Но в 1908 году был гораздо более серьезный случай. И если бы сегодня Тунгусский метеорит упал туда же, куда упал 100 лет назад, жертв было бы много — это нефтеносный, газоносный район, где работают люди. Тогда там не было никого. На Челябинск упал, на Южную Америку падали дважды за ХХ столетие. Они падали и будут падать — и надо быть к этому готовыми. Но, думаю, техногенная катастрофа более реальна, чем падение астероида.
    Почему бы действительно не иметь запасную планету — как сейф: жить нельзя, но можно складировать. Луна подходит, еще больше Марс — а лучше и то и другое. Причем это совершенно бюджетные проекты. Вот кто‑нибудь заметил, что на Шпицбергене сделали всемирное семенохранилище? Там старые угольные шахты, это дешево, в академических институтах есть коллекции зерна. Это очень важно! Случись что… Я, конечно, не биолог, но знаю, что со страшной силой вымирают пчелы. В Северной Америке они почти исчезли. Распространяется пчелиная болезнь, которую непонятно как лечить. Не дай бог пчелиные семьи исчезнут полностью. Надо иметь хоть какую‑то генетическую базу — чтобы можно было восстановить.
    Единственное, что остается от людей, от цивилизации, — это информация, ею созданная. Под песком лежат Шумер, Древний Египет — но остались записи, глиняные таблички. Людей не осталось, строения погибли. И от нашей цивилизации останется информация, все остальное разложится, погибнет на свалках через несколько столетий. Всю эту информацию сегодня можно упаковать в носитель размером с наперсток. Это звучит странно, ведь мы родились при виниловых пластинках, на которые умещались три песни, но тем не менее. Сегодня мы можем упаковывать информацию с помощью атомного силового микроскопа, который пишет отдельными атомами на никелевой или золотой подложке. То есть всю информацию, собранную человечеством, все жесткие диски можно упаковать в размер наноспутника — кубический дюйм (в лаборатории это работает, но в технике дороговато) — и на всякий случай положить на Марсе или на Луне. И все должны знать, где это. В случае чего это от нас останется, это то, что облегчит жизнь нашим потомкам.

Л. Д.

И все‑таки «запасная планета» для хранения информации это эксцентричная идея отдельного ученого или общераспространенное мнение в научных кругах?

В. С.

Почему эксцентричная?

Л. Д.

Ну, потому что звучит разумно, но об этом не кричат на каждом перекрестке.

В. С.

А зачем кричать? Биологи сильно кричали про шпицбергенское генетическое хранилище?

Л. Д.

Но биологи кричат про шестое вымирание фауны.

В. С.

Это журналисты, это непрофессиональные биологи кричат! А профессиональные биологи пытаются сохранить генофонд, который существует. То же самое должен сделать специалист по космонавтике — у него есть возможность что‑то отвезти в более надежное место. Вокруг Луны летают спутники, вокруг Марса тоже. Кстати, на Марс в район северной полярной шапки уже было один раз доставлено информационное хранилище. Сел аппарат Phoenix, а на нем — маленький DVD-диск, на котором записаны литературные и музыкальные произведения, связанные с Марсом: «Марсианские хроники» Брэдбери, Уэллс… Это, конечно, пиар-ход, это еще не хранилище — но люди уже понимают, что что‑то полезное сделано. Аппарат сломался, он уже шесть лет как замерз — но на нем есть хранилище информации. Это первый шаг. Не человека пулять туда за огромные деньги, а за малые деньги отправить то, что реально нужно сохранить. Может быть когда‑то придет время и для людей — но опять же не самих, а замороженной спермы, банков расшифрованной ДНК, того, что весит немного, но несет колоссальную информацию.

Л. Д.

Правда ли, что ресурсная база Луны настолько значительна, что в состоянии решить проблему индустриального и теплового загрязнения Земли?

В. С.

О каких ресурсах речь? Которые помогут существовать на Луне — или которые можно использовать на Земле? Нет, это, конечно, совсем не так. Луна глобально ничем не отличается от верхней оболочки, от мантии Земли. Химсостав тот же, материалы те же.

Л. Д.

А гелий-3?

В. С.

Вот! Единственная надежда, что в тонком слое вдоль поверхности Луны накопился легкий изотоп гелия — гелий-3. Но, во‑первых, никто его там детально не разведывал. Да, есть предположения, что он должен быть, что он почти наверняка есть, — понятно, как солнечный ветер взаимодействует с минералами. Но мы привыкли к тому, что любое ценное ископаемое добывается не просто так, а имеются месторождения, где оно сконцентрировано, — и тогда имеет экономический смысл доставать его. Никто же не перерабатывает океанскую воду из‑за золота, хотя его в ней растворено очень много. И если даже гелий там есть, его добыча будет требовать колоссальных расходов. Гелий-3 должен быть распределен по Луне очень равномерно; соответственно, придется просеять весь поверхностный слой Луны — а это все же не маленькое тело! Во-вторых — кому он нужен? В перспективе он может понадобиться, если термоядерная энергетика встанет на колеса, — но пока ни одного термоядерного реактора нет. Создается общеевропейский термоядерный реактор, который сможет вырабатывать столько энергии, сколько нужно ему самому для работы, то есть выйти на ноль, к тому же он будет работать не на гелии-3. Когда — и если — термоядерная энергетика будет создана, тогда давайте думать, где этот гелий брать. Луна потенциально его может давать, но это будет обходиться чрезвычайно дорого.

Л. Д.

То есть с Луной как запасной планетой особенно радужных перспектив не предвидится?

В. С.

В последнее время вскрылись лунные ресурсы для работы на ней — вот это важно. Если мы хотим устроить постоянные дежурства на Луне. Для чего они нужны? Не совсем понятно, для чего. Но если хотим — вот китайцы, например, хотят сделать базу на Луне, как в Антарктиде, чтобы там несколько человек…

Л. Д.

В России, судя по медиа, новый космический бум: все твердят о полете на Марс. Вы, однако, утверждаете, что Луной следует заниматься, а Марс авантюра.

В. С.

Сейчас разное говорят о Марсе. Если года три назад твердили только одно — что скоро там будем, проекты есть, в один конец, в крайнем случае в оба, — то сейчас можно найти две равноправные точки зрения: профессионалов, которые как‑то связаны с космосом, долго и по‑настоящему, и людей, которые используют космос как идеологическую подкладку. Они по‑прежнему утверждают, что надо на Марс, что Луна — это для нас неактуально, что это пройденный 40 лет назад этап цивилизации (хотя прошли этот этап только американцы). А посмотрите на профессионалов — на меня в том числе, я всю жизнь этим занимаюсь, — или на таких гигантов, как Черток, который всю жизнь сам делал космонавтику. Так вот, серьезные люди от космонавтики говорят, что есть много проблем и нет особенно сильных привлекательных фактов, которые бы заставляли человека, несмотря на проблемы, стремиться на Марс. В том, что Марс крайне интересная планета и что ее надо изучать, никто из профессионалов не сомневается.
    Но как изучать? С помощью человека или с помощью роботов — тут точки зрения расходятся. Главный выигрыш от полета человека на Марс — только идеологический. Чтобы публика почувствовала, что гражданин нашей страны (а вот какой, это будет ясно: США, Китая или России — маловероятно, но не исключено) или объединенная международная экспедиция ступила на Марс. Это совершенно детская постановка вопроса: мы там, где наша нога, мы завоевали планету, на которую ступили сапогом!
    Сегодня мы смотрим на это с современной точки зрения. Роботы летают по всей Солнечной системе, Они позволяют сделать рекогносцировку, нам становится понятно, где что можно найти. Человек пока был только на Луне. Задача у американцев была идеологическая. Надо было доказать, что они первые. Сегодня какая задача у человека, летящего на Марс? Собственно, для того, кто летит, — задача выжить и вернуться, задача почти невыполнимая. Около трех лет длится самый скромный перелет (где‑то месяцев восемь с половиной — девять в одну сторону, столько же в другую), плюс надо дождаться выгодной конфигурации Земля-Марс, чтобы обратный перелет был осуществлен, вот и получается максимум три с половиной, минимум два с половиной года. За это время в самых благоприятных условиях — когда Солнце абсолютно спокойно, когда нет на нем вспышек (чего не бывает, конечно, за такое длительное время!) — просто фон космического излучения дает примерно 80 бэр (биологических эквивалентов рентгена) в год. За три года это доза запредельная.

Л. Д.

А экранов не существует?

В. С.

От жесткого космического излучения — не существует, наоборот, даже те оболочки космических кораблей, которые сейчас есть, его усиливают. Там размножаются частицы. Одна жесткая частица рождает менее жесткие, но для человека все равно опасные, они разрушают молекулы. Почему космонавты в околоземных полетах и на МКС могут по полтора года выдерживать (но это — максимум)? Потому что они прикрыты магнитосферой Земли. Солнечные лучи почти все задерживаются и некоторая часть галактических. Космонавты летают практически на границе атмосферы. Их диапазон высот полета — от 300 до 400 км. Почему выше не летают? Там радиация. А ниже атмосфера — затормозятся и упадут.
    Длительные полеты вне магнитосферы вообще пока еще не осуществлялись. Полет на Луну длился неделю — три дня туда, три обратно, день-два на Луне. За это время — хотя астронавты летали в неблагоприятное время, в конце 1960‑х, Солнце было активное, но им повезло — в эти перелеты не было сильныхвспышек. У американцев хорошая служба Солнца, кстати, была, они тогда уже умели прогнозировать.
    Но неделя — это такой срок, для которого можно найти благоприятный момент для полета. Солнце делает один оборот вокруг своей оси примерно за месяц. Если вы видите сегодня, что на Солнце не появилось много активных областей (активные области — это пятна, вспышки, иногда как следствие бывают протуберанцы, места, где магнитное поле усилено, там можно ожидать взрыва; магнитное поле разгоняет частицы и часть из них может попасть на Землю), то в течение недели эта чистая зона Солнца попадет на меридиан, направленный на Землю. Можно сделать какой‑то прогноз, сказать: если сегодня стартуете, то в ближайшее время мощных активных выбросов в сторону Земли не будет. Это помогло слетать на Луну. С Марсом такие дела не проходят, потому что лететь очень долго, несколько лет. За это время, конечно, вспышки будут. В самом неблагоприятном варианте — смерть космонавтов, в благоприятном — сильное облучение, в 15 – 20 раз больше, чем допустимая норма для работников АЭС. А это рак. Ну бог с ним — если люди согласны на это, кто им помешает? Но нам надо, чтобы они еще поработали на Марсе. Чтобы, долетев туда, они были в состоянии работать. На поверхности Марса такая же радиация, как в открытом космосе. У Марса практически нет атмосферы, она в 100 с лишним раз разреженнее, чем земная. Она не защищает от космических лучей. Более того, ударяясь о поверхность Марса, лучи дают обратный фон — то есть даже чуть хуже, чем в открытом космосе. Прилетев туда, вы никак не защититесь. При этом вы перенесли девятимесячный полет в условиях невесомости, радиации, здоровье подорвано, мышцы одряхлели. Но что такое работа на Марсе? Скафандр, который требуется для нее, — точно такой же, как на Луне. Это работа в пустоте, это пустотный скафандр, как на поверхности МКС. Но на Марсе не так легко, как на Луне! Сила тяжести на Луне в шесть раз меньше земной — а на Марсе в два с половиной раза. Таскать 180 кг скафандра плюс 80 кг самого себя — и нагрузка на космонавта вдвое выше, чем на Луне. Я, помню, читал много отчетов: к исходу третьих суток — а более трех суток на Луне никто не работал — астронавты были не в состоянии работать в скафандре. Самая большая неприятность, которой скафандр грозит человеку, — это работа руками. Он же надут изнутри, как мячик, и надо все время преодолевать сопротивление раздутого скафандра. Особенно сильно страдают именно руки — потому что для работы руками нужен человек. У астронавтов кровь их-под ногтей шла к концу третьих суток. Чтобы что‑то делать, надо было бороться с этим неприятным ощущением. У них были сбиты пальцы. Ну и вообще, по‑моему, больше семи часов никто еще непрерывно не работал в пустоте в скафандре. На это способен здоровый крепкий тренированный мужчина, потом он должен отдыхать несколько суток, приходить в себя, восстанавливаться. Потому что восемь часов преодолевать сопротивление скафандра очень тяжело. А на Марсе космонавты постоянно будут вынуждены работать. Одним словом, трудно ожидать эффективности от работы человека на поверхности Марса.

Л. Д.

Но это проблема все же инженерная, технологическая создание системы жизнеобеспечения?

В. С.

Это проблема биологическая: мы не можем переделать человека. Как бы мы ни конструировали скафандр, он всегда будет надутым, мы не можем создать там внутри вакуум. Можно сделать какие‑то экзоскелеты, которые будут поддерживать космонавта, усиливать. Пока их нет. Это дополнительная нагрузка на космический корабль. Нужны источники энергии под тяжесть этого экзоскелета. С другой стороны — легкие, почти бесплатные (если учесть, сколько стоит полет человека) роботы на Марсе: вес — 120 кг, и вот он уже больше десяти лет бегает, больше 40 км прошел по Марсу. Тысячи исследований — и работает, работает. Его не надо возвращать, кормить, кислород ему не надо. На легкой ракете туда летит — для исследований. Поставьте перед учеными корзину с деньгами и скажите: это корзина для одного полета человека на Марс либо для нескольких десятков полетов марсоходов, которые будут десятки лет там служить. Ни один нормальный исследователь не выберет полет человека. Но выбирают не исследователи, а политики. И я думаю, что в США или России таких наивных политиков, знающих менталитет своего народа, уже нет. В Китае еще есть. Китайцы объявили, что они будут на Луне. И для их сельского населения с их посткоммунистическим менталитетом это престижно. Это заявка на то, что Китай стоит на одном уровне с самыми развитыми странами мира — или даже на ступень выше. Один из параметров — китаец на Луне. Или база китайская. Они это сделают.
    Когда китайские студенты приходят к нам в институт, они говорят: «Нам нужно узнать только о Луне. Нам не нужны звезды, галактики, нас сюда послали, чтобы научиться летать на Луну». Диссертации защищают по Луне. Кому это еще так сильно нужно? Наверное, больше никому.

Л. Д.

Обывателю Луна представляется безжизненным телом, на котором к тому же кто‑то уже побывал. Как вы объясните ему, в чем смысл тратить огромные деньги на лунные исследования?

В. С.

Техника для работы на Луне — это мировая супертехника, топ-техника. Лучше ее не бывает. Если вчера китайцы не могли продавать свои автомобили (все знали, что это дерьмо), то сегодня они спокойно ими торгуют, они конкурентоспособны. Но они стоят на ступеньку ниже лучших мировых образцов. А вот полетев на Луну, они докажут: наша техника — лучшая. И ее будут покупать без оглядки на то, что это китайское. Made in China — это будет здорово.

Л. Д.

То есть это по сути презентационный рекламный проект?

В. С.

Я купил в свое время, будучи студентом, программируемый калькулятор Hewlett Packard. Почему именно Hewlett Packard? Почему я в лепешку разбился, в стройотряды ездил, чтобы купить именно этот калькулятор? Потому что я знал: эта фирма снабжает американскую армию и космонавтику, с этими компьютерами люди летали на Луну. И я не пожалел: прошло уже 30 лет, а он у меня работает, каждый день я им пользуюсь, никаких проблем. Не может быть проблем у техники, которая создается для космонавтики.
    Китайцы это понимают. Так что это вложение оправдает себя на 100 %. Насчет Марса они не заикаются — понимают, что это выше их и выше любых сил, которые реально хотят с этого что‑то получить. Смертника можно запустить — но зачем? Потерять престиж при этом. Лучше иметь марсоходы, которые каждый день доказывают свою рентабельность. Любознательный человек знает, что последние 20 лет американцы исследуют Марс — на орбите, на поверхности — и лучше них нет в этом направлении никого. Тогда зачем им там нужен человек? А если он умрет по пути, погибнет на самом Марсе? Должен напомнить статистику: если взять все космические запуски в сторону Марса, то 50 % было неудач. Либо падали еще тут при запуске с Земли, либо мы их теряли. Мы — это все в мире: и наши теряли, и американцы теряли, и европейцы, и японцы (единственный их марсианский аппарат не долетел до Марса). 50 % неудач при полете в один конец! А нам человека надо еще назад вернуть! Колоссальный риск, оправдания которому ни с какой стороны, кроме идеологической, не видно. А идеология сейчас не так уж сильно влияет на людей.

Л. Д.

Космос может стать источником глобальной катастрофы. А как космос может быть полезен для спасения нашей планеты?

В. С.

Как‑то уж совсем апокалиптически говорить об опасностях не хочется… Ничего оттуда прямо нам не угрожает. Но любое знание, как говорил Бэкон, — сила. Есть знание — есть возможность что‑то предпринять. Нет знаний — ты как голенький перед любой опасностью. Знания могут быть как неприятными, так и полезными: как атомную бомбу сделать и как от нее защититься. Наше дело — накапливать знания, исследовать планету, понять перспективу — и близкую, и далекую: ну хотя бы вот почему астрономы, достаточно вооруженные техникой, не смогли предупредить о Челябинском метеорите, почему все было неожиданно, почему люди пострадали? А потому, что он летел со стороны Солнца! Довольно редкая, но не исключенная возможность. А на Солнце астрономы не смотрят. Солнце восходило на востоке — и оттуда он летел. Туда телескопы не наводятся — Солнце слепит. Есть специальные телескопы, которые изучают Солнце, но они таким фильтром прикрывают себя, что ничего кроме Солнца не видят. А все остальные, конечно, стараются отвернуться, чтобы не пострадать. Как быть? Надо наблюдать Землю со стороны, чтобы когда вы контролируете околоземное пространство на предмет подлета астероидов, Солнце было сбоку, то есть нужно искать астероиды на фоне темного неба. Спутник с космическим телескопом должен быть в другом месте — не на Земле. Луна в этом смысле — прекрасное место. Обсерватория на Луне — отлично. Марс тоже подходит. Астероидная защита для землян — вот, пожалуйста. Но это наука. Тут надо не павлиний хвост распускать, а спокойно запускать туда роботов, автоматические телескопы. Они уже работают на Земле. Сегодня половина астрономов не крутят по ночам телескопы руками, а по утрам садятся за компьютер. Так работают и в нашем институте. Телескопы разбросаны по всей России, а еще будут в других странах. В Москве есть ребята — у них в Америке стоят телескопы, а они тут через интернет кометы открывают; никакой разницы, где ты физически находишься.
    Научные задачи по Луне крайне интересны — и сравнительно недороги. Еще 40 лет назад все летало, худо-бедно работало. Полет человека? Я не вижу оправданий сегодня, кроме чисто спортивных: «Я взошел на Эверест!» Да ради бога, если есть деньги, если позарез хочется покорить Эверест — ну иди.

Л. Д.

Но существует же нечто вроде ритуала военный поединок перед армиями, выигрывает один из двоих, и на основании этого символического поединка решается, кто доминирует, без массового побоища. Разве полет на Луну не был таким?

В. С.

Тогда, в 60‑е — да. Но тогда еще не было роботов. Тогда публика еще не была приучена к космонавтике как к отрасли народного хозяйства. Космонавтика была чем‑то героическим, на что не жалко денег. Спросите у любого прохожего, кто сейчас работает на МКС? Фамилии Гагарина, Титова, Леонова знают все — даже сегодняшнее поколение. А кто работает на МКС, вы знаете? Хоть одну фамилию можете назвать? Нет. Это люди нормальной — редкой, опасной, хорошо оплачиваемой, но уже не героической — специальности. Уже не выдающейся. Это отрасль народного хозяйства, которая должна оправдывать вложенные в нее деньги. Если нет, то кому она нужна?

Л. Д.

Но основоположники советской космонавтики выросли на мечтах о межпланетных сообщениях и не особо думали об экономической целесообразности.

В. С.

Так было раньше! Но героическая эпоха прошла. В начале ХХ века знали фамилии всех летчиков. Линдберг перелетел Атлантику! А сегодня тысячи летчиков летают через Атлантический океан, перевозят миллионы людей, которые садятся в самолет с плачущими детьми на руках. Это должно быть дешево и надежно. Это должно работать. Космонавтика за 60 лет развития прошла героический этап. Нам уже не нужны герои в космосе. Нам нужна эффективно работающая отрасль.

Л. Д.

Но все равно ведь эта область политизирована. Если Россия сейчас активно займется лунным проектом, то все иностранные газеты выйдут с заголовками «Путин пытается аннексировать Луну».

В. С.

Нет, аннексии быть не может, и вот почему. С 1967 года существует серьезный договор — более 100 стран его подписало — о том, что Луна и все прочие космические тела за пределами Земли не могут быть ни государственной, ни частной собственностью, что это международная территория, на которой можно только временно занимать места в научных целях. Примерно такие же договоры были подписаны по Антарктиде.

Л. Д.

То есть Америка не может сказать России: убирайте отсюда ваши капсулы?

В. С.

Нет, конечно. Капсулы вообще никому не мешают. Недавно в американском Сенате был разговор о том, что надо бы места посадки шести американских экспедиций объявить заповедными территориями. Чтобы те, кто в ближайшие годы будут летать, не натоптали там. Насчет аннексии — практика показывает, что если одна страна определенно сильнее прочих, то она может плюнуть на договоры и объявить что‑то своим. Но менталитет современных западных стран, мне кажется, не позволит им это сделать. В последние 20 лет США — определенно самая сильная держава, и они могли бы объявить своими колониями половину земного шара, но они понимают, что этого не нужно делать, понимают, что сила их помогает экономически эксплуатировать. Не надо захватывать территории. Точно так же наши наивные люди думают, что Сибирь будет оккупирована. Зачем, если можно нашими руками в Сибири добывать нашу нефть и по дешевке ее покупать? Ведь мы обязательно ее продадим, поскольку сами не умеем делать из нее полезные вещи.

Л. Д.

И что, то же самое может произойти с Луной? Луна может быть индустриализирована русскими?

В. С.

Никто не будет нарушать договоры. Договоры подписаны — и я не помню, чтобы американцы или мы нарушали международные договоры. Страны серьезные, с атомным оружием, не нарушают международных договоров. Вот с китайцами будет все больше и больше проблем. Недавно они насорили в космосе — взорвали два своих спутника. Точнее, они сбили свой спутник своим противоспутником — ну и бог бы с ними, но при этом столько осколков, десятки тысяч! С китайцами, конечно, не все так просто. Но, я думаю, чем сильнее будет становиться Китай — а он безусловно сейчас выходит в лидеры, — тем ответственнее он будет. Серьезные страны еще и так доказывают свой статус.

Л. Д.

В случае потенциальной катастрофы у каждой нации, которая может претендовать на космический статус, есть своя собственная стратегия спасения? Как будет действовать Россия в случае падения крупного астероида? А как Америка?

В. С.

Америка с 2000 года серьезно занимается этим делом. За последние годы где‑то 98 % всех угрожающих Земле тел открыты американскими астрономами. Конгресс дал деньги, они построили несколько автоматических широкопольных телескопов, которые наблюдают сразу большие области неба. И сегодня статистика открытий — почти вся американская. Более полумиллиона астероидов открыто. Мы делаем это крайне редко. Чуть более часто — страны не такие крупные, как Штаты: общая Европа, китайцы. А в целом почти все — заслуга американцев.
    Какова их стратегия? Сначала выявить опасность: пересчитать все астероиды в Солнечной системе, орбиты, рассчитать их возможность столкновения с Землей. Следующий шаг — если окажется, что неприятность уже перед носом, — как ее избежать. И в этом направлении, пожалуй, только американцы что‑то предпринимают. У них есть проекты уже на уровне финансирования, то есть скоро будут воплощены в металле, — по изменению орбиты астероидов размером пять-семь метров, по их приближению к Земле, чтобы можно было изучить, — либо, наоборот, по отталкиванию от Земли. Это будет осуществлено уже в течение ближайших десяти лет. То есть американцы идут шаг за шагом — планомерно и не тратя больших денег.
    Наша задача — хотя бы в какой‑то степени дублировать или дополнить американскую астрономическую наблюдательную сеть. Потому что сколько бы они ни старались, они не смогут выявить все. Их телескопы стоят на их территории, в Западном полушарии, но ведь, как известно, день и ночь сменяют друг друга, а ночь для астронома — самое наблюдательное время. Когда ночь перекатывается с Западного полушария на Восточное, здесь почти не остается стран, способных направить свои телескопы в космос. Африка, Юго-Восточная Азия, где вообще нет астрономии… Вот Россия по долготе, по протяженности занимает почти земное полушарие в северной части. У нас очень выгодная территория. Если мы расставим телескопы от Владивостока до Калининграда, то мы половину суток контролируем небо. Ночь у нас очень длинная.
    В этом смысле наш институт делает что может. Деньги мизерные, телескопы малые. Мало, но мы все‑таки стараемся. У нас есть сеть автоматических телескопов от Калининграда до Владивостока, они вполне конкурентоспособны по мировым стандартам. Мы даем в общемировой банк свои наблюдения, свои открытия. Есть банк — и все туда сбрасывают то, что обнаружили.

Л. Д.

А дирижирует этим банком Америка?

В. С.

Никто не дирижирует. Это же сеть, как интернет. Сразу дублируется на многих компьютерах. Денежный вклад дает в основном Америка, да, но отключить эту систему она не может. Как и интернет. Он же локально нигде не сосредоточен.
    Итак, первая задача — выявить опасность. Вторая — научиться от нее ограждаться. Самый простой способ — как можно раньше прогнозировать падение астероида на Землю. И эвакуация из тех мест, где будет угроза, — самое надежное дело. Крупные тела падают редко, раз в десятки миллионов лет. Вот 65 миллионов лет назад упал большой — и вымерла половина биосферы. А такие как Тунгусский метеорит, Челябинский…

Л. Д.

Но теоретически эта катастрофа 65‑миллионной давности может повториться?

В. С.

Может, и она повторится непременно. Но еще раз скажу — такое бывает редко, поэтому не надо сегодня готовиться к ней. А вот локальные — когда может накрыть город или разрушить атомную электростанцию — раз в несколько десятилетий будут происходить. Самое надежное средство — не стрелять по ним, а уйти, эвакуироваться. Это дорого, но это реально.

Л. Д.

Вы верите как ученый в то, что биосфера может исчезнуть из‑за парникового эффекта?

В. С.

Биосфера — штука устойчивая, в ней очень много механизмов сглаживания неприятностей. С другой стороны, планеты, похожие на Землю, могут крайне отличаться от нее по климату, по условиям жизни. Венера, Земля, Марс — три очень похожих планеты, но на разном расстоянии от Солнца. Казалось бы, это непринципиально — однако…

Л. Д.

Правда ли, что Венера модель планеты, пережившей катастрофу, как Земля будущего?

В. С.

Пока не ясно. Если бы на Землю кто‑то прислал три аппарата и они по три часа поработали в разных точках — много бы мы узнали о строении Земли и об ее истории? Пока нельзя сказать, что было причиной того, какой сегодня стала Венера. Есть теории, конечно, но их надо проверять. Факт, что если в атмосферу Земли выплеснуть втрое больше углекислого газа, чем есть, — а есть мало, сотые доли процента, — то резко изменится климат и это будет необратимо: начнется нагревание, из океанов станет поступать новый углекислый газ — как если нагреть бутылку с газировкой. Есть теория о скоте. Да, скот выделяет метан. Но о причинах можно поговорить потом. Главное — может ли Земля резко измениться? Может. Не от одного плевка, а от серьезного воздействия техники или сельского хозяйства. Значит, надо это изучать. Значит, надо понять — а что, на Венере был крупный рогатый скот? Вряд ли. Значит, какая‑то другая причина заставила атмосферу Венеры стать непригодной для нас. Вулканические извержения, быть может. Известно, что на Земле были такие эпохи. Вся наша Восточная Сибирь покрыта веществом гигантского вулканического извержения, происходившего 250 миллионов лет назад. Все залито лавой. Причины были, конечно, не космические, происходили внутренние изменения в Земле. Очень сильно поменялся состав атмосферы. Так что могут быть и внутренние причины, могут быть и космические причины. Мы только начали их исследовать.
    Возьмите книги, учебники начала ХХ века. Смешно на них смотреть. Люди почти ничего не понимали! Возьмите современные — и кажется, что мы поняли почти все. Но ведь ясно, что это не так. Коллеги из будущего заглянут в наши учебники и скажут: вот ведь наивные были, как дети рассуждали! О чем они думали?
    Однако наши потомки станут намного умнее нас только в том случае, если в ближайшие 100 лет наука будет работать на полную катушку. Как она работала в ХХ веке. Если удастся так же активно развивать ее в XXI веке, то люди будут совсем по‑другому смотреть на многие вещи.

comments powered by Disqus