The Prime Russian Magazine

С. К.

Иосиф Бродский в Нобелевской лекции обронил: «Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно».

В. Р.

Подобные красивые фразы могут в течение многих десятилетий цитироваться, служить эпиграфами, путеводными звездами, но их наполнение сильно зависит от конкретной ситуации и конкретного человека. Что значит — всегда можно? Спасти от чего? Потом есть же люди, которых спасти невозможно в принципе. А главное — если мир не спасти, то и каждый отдельный человек не спасется. Ни один человек не может спастись вне своей среды. Спасает каждый собственную жизненную цель. А то, что этой цели (например, построению бесклассового общества) не соответствует, заслуживает, по мнению преследующего эту цель, уничтожения. Каждый для себя — пуп Земли, будем реалистами, и ценнее самого себя ни у кого ничего нет. Но ведь человек хочет не просто существовать, как животное, а сохранить ощущение того, что он хороший. Даже самый гнусный индивидуум хочет сохранить в себе ощущение, что живет не зря. Все вокруг него либо поддерживает эту иллюзию, либо, наоборот, разрушает. И поэтому те элементы внешней среды, которые поддерживают в нем это впечатление, для него свои, и он за них готов биться, спасать их. А то, что эту иллюзию разрушает, он готов уничтожать — только чтобы сохранить себя в собственных глазах, сохранить собственный облик хорошего, ценного, гордого, честного, морального, благородного… Если у человека не остается круга, который укрепляет его в этом ощущении, он погибает. А круги могут быть самые разные: маленькие, большие, друзья, референтная группа, производственный коллектив, извините за советское выражение; этнос, страна, ну и в идеале человечество.

С. К.

И все‑таки, судя по финалу фильма «Письма мертвого человека», снятого по вашему сценарию, мир обречен и никого на Земле не спасти.

В. Р.

Сценарист — существо подневольное, я переписывал текст много раз, у отдельных эпизодов есть 20 вариантов. Что именно имел в виду режиссер Константин Лопушанский, когда просил меня написать какую‑то сцену и когда снимал ее, сказать может только он. Я способен оценивать финал только на уровне моего личного восприятия. И мое мнение ценно не более, чем мнение любого иного грамотного зрителя. Конечно, спасенные дети, которые вышли из убежища и неизвестно куда идут посреди ядерной зимы, — это метафора, призывающая опомниться. Понятно же, что они идут в никуда, это последний порыв, потому что сидеть и ждать смерти невозможно ни ребенку, ни старику. Надо раньше — раньше! — спасать мир, прежде, чем он дойдет до такого состояния.

С. К.

Когда я недавно пересматривал эту картину, меня поразило, что при всем ее антивоенном пафосе в ней нет никаких следов советской пропаганды.

В. Р.

Мир был бы куда более печален, чем он есть, если бы атомной гибели не хотели только советские идеологи. Мы начинали делать фильм в 1983 году, вышел он в 1986 году. Советский Союз еще был в самом соку, но ни я, ни Костя уже не были советскими людьми. Я сейчас более советский человек, нежели был тогда.

С. К.

Чего вам жалко, что исчезло с СССР? Что бы вы спасли?

В. Р.

Спасение — очень красивое слово, которое абсолютно ничего не значит, пока мы не скажем конкретно, кто кого и от чего спасает. Сейчас нельзя точно сказать, был ли советский проект внутренне смертен и неспасаем, или просто в тяжелый момент ему помогли умереть. Неподдельный интернационализм, сокращение разрыва между богатыми и бедными, социальная справедливость — во всяком случае декларируемая, но по определенным параметрам и впрямь достигаемая — это все было очень важно, хотя звучит как лозунги. У меня нет никаких иллюзий по поводу советской пропаганды, но ведь когда кончился Советский Союз, то сформулированный Марксом закон о неизбежном увеличении разрыва между богатеями и беднотой вновь заработал. Ничего такого не было, когда нужно было дурить голову жителям стран социализма, но как только Союза не стало, на Западе сразу заявили: у нас больше нет денег на построение общества всеобщего благоденствия. Это ведь показатель.
    Но даже не в экономике дело. Хрущевская оттепель была проведена очень неграмотно и перессорила поколения в нашей стране, поссорила нас с главными союзниками и вызвала бунты у союзников неглавных. Но когда идиотская, доведенная до абсурда кровавая идеология испарилась и кровь впиталась в землю, на этой почве, удобренной содержавшимися в этой самой идеологии ценными ферментами, стала расти уникальная, не знающая аналогов культура.

С. К.

В чем ее уникальность?

В. Р.

В течение 30 лет это была самая и гуманная и самая красивая культура в мире: нетерпимая к наживе, к скотству и вседозволенности. Это был поразительный синтез православия и коммунизма. От православия — ригоризм, строгие моральные установки. От коммунизма — открытость будущему, стремление к поиску, в том числе поиску научному.
    Согласитесь, что мы до сих пор не можем превзойти советские кино и театр. Тогда было что на самом деле серьезного сказать. А сейчас такое впечатление, что все только соревнуются в привлечении внимания к малоинтересным высказываниям. Тот вариант будущего, который забрезжил в СССР в шестидесятые-семидесятые, я и пытаюсь по мере своего дарования сохранить или по крайней мере донести до тех, кто сможет это сохранить. Когда огульному охаиванию — вместе с расстрельными тройками, ежовщиной и маразмом — подвергается и лучшее, что было, — это несправедливо, мое сердце восстает против этого. Либо это нарочитая кампания — тогда перед нами просто враги. Либо это делается по наивности. И до этих наивных людей я стараюсь донести свою мысль логически и эмоционально — то есть с помощью художественных образов.

С. К.

Последнее слово в вашем романе «Гравилет „Цесаревич“» «люблю». Может ли любовь кого‑то спасти? Или, как говорит персонаж Тургенева, «всякая любовь, счастливая, равно как и несчастная, настоящее бедствие, когда ей отдаешься весь…»?

В. Р.

Даже более простые вещи нельзя свести к одному-единственному определению. Любовей столько, сколько людей. Я вполне могу представить ситуацию, когда любовь — единственное спасение. Как писал Солженицын, в лагерях нравы огрубляются по причине «отсутствия облагораживающего воздействия противоположного пола». А если это не в лагере — воздействие это еще более ощутимо. Человек очень любит распускать хвост. И впоследствии, даже когда распускать хвост оказывается трудно или рискованно, он вынужден это делать, отказаться — изменить себе, «обо мне плохо подумают». Это сильная мотивация — продолжать оставаться хорошим, каким ты себя, сам еще не осознавая, позиционируешь. Особенно перед тем, кто тебе дорог. Любовь спасает: человек в одиночестве рано или поздно оплывает, как свечка. Когда нет рядом доброжелательного ироничного близкого, у человека начинают проявляться мании; мелкие причуды, не сглаживаясь о близких, превращаются в агрессивные отклонения.
    Конечно, как всякое сильнодействующее средство, любовь может быть и бедствием. Для людей совершенно определенного психологического типа, не более. Но таланты любят то, что им вдруг открылось, абсолютизировать. Основатель кибернетики Норберт Винер свою теорию обратных связей начал прилагать ко всему и зачастую попадал пальцем в небо. Фрейд — замечательный мыслитель, но явно зашел за границы применимости своей теории. Теория слезинки замученного ребенка — очень красивая, но если применять ее на практике, ничего, кроме хаоса и разрушения, не будет.

С. К.

Да, я помню вашу реплику: «Ах, Тяньаньмэнь! Бронтозавры отжившего строя потопили в крови мирную демонстрацию! А Николай Второй в феврале не потопил; как всем сразу хорошо‑то стало!»

В. Р.

В позднесоветские времена любили восклицать: как это постыдно, подло — сравнивать потери! Один человек погиб, 100 человек — какая разница, всякая жизнь бесценна… Как это — какая разница? Ведь если кто‑то действительно отвечает за 100 человек — допустим, на войне, он предпочтет погубить одного и спасти 99, чем погубить всех. Это будет морально тяжело, как тяжело всякому человеку, который за что‑то отвечает помимо собственной задницы на собственном мягком диване. Но ведь он будет абсолютно прав, и те 99, которых он спас, это подтвердят. «Красота спасет мир», «Всякая любовь есть бедствие» — такого рода универсальные, все разъясняющие обобщения — от лукавого.

С. К.

В своей публицистике вы неоднократно приводите пример: в тонущей лодке европеец и китаец с семьями. Европеец, случись что, говорите вы, будет спасать своего ребенка «как шанс на бессмертие», китаец однозначно будет спасать отца: детей можно других нарожать, а папу нового нет. Кого будете в таком случае спасать вы, европеец по происхождению и воспитанию, китаист по роду занятий?

В. Р.

Благодарю Бога, что никогда не был в такой ситуации, и, надеюсь, мне никогда не придется делать этот выбор. Это описание ведь тоже от лукавого — речь о статистике, а не о реальной жизни. Индивидуальный разброс предпочтений — куда от него деться? К тому же сильно подозреваю, что сегодня у европейцев будет доминировать стремление спасать в первую очередь самого себя. А вообще в конкретной ситуации действуют еще и конкретные факторы — кто будет на расстоянии вытянутой руки, кого легче поднять — ребенка или кого‑то из родителей…

С. К.

Европа меняется стремительно и, судя по всему, не в лучшую сторону. За счет чего Китай, в отличие от нее, сохранил свою идентичность в течение нескольких тысячелетий и так рванул за последние 30 лет?

В. Р.

За счет многовекового господства не вовлеченной в процессы производства и распределения элиты, достаточно бескорыстной по идеологии. Она управляла государственной экономикой, но не кормилась от нее. В имперском Китае чиновник в течение нескольких тысяч лет не мог быть связан — даже семейными узами — с людьми, которые заняты ремеслом и торговлей. Крестьянин, впрочем, мог дослужиться до министра, генерала, канцлера. А ремесленникам и торговцам была закрыта дорога не то что в администрацию — даже к высшему образованию. Отчасти поэтому бизнесмены в Китае стали такими изворотливыми. Дай китайцу кусочек ногтя — он вытянет всю руку. Один китайский коммерсант выжмет из подвернувшейся возможности больше, чем десять Ходорковских при всей ельцинской поддержке. Но он никогда не будет руководить страной — просто потому, что все понимают: делать это он будет однобоко. Китаем на протяжении веков управлял самовоспроизводящийся слой кадровых управленцев со своей традиционной этикой, культом заботы о народе и стране. Сегодня это партийная бюрократия, абсолютно органичная для страны.

С. К.

У вас есть рецепт спасения Украины?

В. Р.

Нельзя спасти того, кто сам не хочет спастись. В молодости меня поразили слова Ланцелота в пьесе Шварца «Дракон»: «Три раза я был ранен смертельно, и как раз теми, кого насильно спасал. И все‑таки, хоть вы меня и не просите об этом, я вызову на бой дракона!» Ланцелот спасает — насильно. Представьте, сколько народу нужно покрошить, чтобы насильно спасти 40 миллионов человек на Украине. И сколько положить своих. Конечно, у меня сердце просто кровью обливается: ну где же конница Буденного? Однако вызвать на бой такого дракона можно только одним способом: дать ему показать себя во всей красе. С точки зрения истории — рецепт один: дать им нахлебаться этого сполна, как ни ужасно это звучит.

С. К.

Пусть хлебают что хотят но не за мой счет. Чечня нахлебалась но до этого моджахеды пришли к моим родственникам на Ставрополье, а также на Кубань, на Северный Кавказ. Зачем мне это?

В. Р.

То, что они пошли на Кубань — и на Ставрополье, и в Дагестан, как это ни грешно звучит по отношению к погибшим, стало фактором, который превратил наше поражение — во всяком случае в информационной войне — в победу. Это ведь была первая наша победа на информационном поле. Помните, как до этого говорили: оставьте этот маленький, но гордый народ в покое! Пусть они живут так, как хотят! Но оказалось, что их нельзя оставить в покое, — потому что это они никого не могут оставить в покое. А тут такая громадная страна, как Украина… Вся эта ситуация напоминает мне конец 1930‑х годов. Как угодно можно относиться к сталинской России, но СССР в течение нескольких лет пытался подвигнуть демократическую Европу на создание системы коллективной безопасности против гитлеровской агрессии. А Европа в упор ничего не видела, ничего не ощущала, потому что Россия страшнее, и Гитлера они против России и растили. А вот когда Гитлер показал себя…

С. К.

Зачем Европе такой союзник, который не может завоевать даже крохотную Финляндию, все население которой меньше населения Санкт-Петербурга? Границу мы все же отодвинули но ценой чудовищных жертв и издержек. Зачем, повторюсь, европейцам союзник, который не может справиться даже с Финляндией?

В. Р.

Это вопрос выбора. Едва ли более боеспособной была Россия в 1914 году после позорного поражения в войне с Японией. Ужасные русские, коррупция, Распутин, царь — не великий, скажем прямо, государственный деятель. И, тем не менее, французы за великую честь почитали союз с Россией против Германии. Потому что в ту пору они немцев реально опасались. А Гитлера — нет. Гитлер ведь еще в Mein Kampf заявил: цель — жизненное пространство на Востоке. Вот мировые демократы и ждали, когда он туда рванет. И дождались…
    Время — честный человек. История всегда мифологизирована, но у кого представления о ней больше соответствуют реальному положению вещей, тот меньше действует невпопад. У СССР была ахиллесова пята — мифологизированное представление об истории (сводившейся исключительно к смене общественных формаций), из‑за чего мы по всему миру бросались спасать всяких людоедов, стоило им только объявить, что они идут некапиталистическим путем. Но в этом было и нечто правильное, человечное — сколько заводов мы построили в Афганистане, а что оставят американцы после себя кроме опиумных плантаций?

С. К.

Афганистан тоже должен нахлебаться?

В. Р.

Я сожалею, что употребил это слово, а вы вцепились в него. Это грубо звучит, и ужасно, что гибнут люди. Но как сделать так, чтобы эту чашу испили быстрее? Как уменьшить дозу, но усилить ее воздействие? Каким бы ни было филигранным ваше политическое искусство, перевоспитать народ иначе, чем реальной жизнью, невозможно. Никому не желаю холода, голода и смерти. Но если у тебя искаженная картина мира в голове, бессмысленно уговаривать, объяснять, давать и растолковывать самые правильные книжки. Ты в ответ будешь только пуще злиться. Лишь реальная жизнь может все поставить на свое место — в том числе мозги.
    Лучший рецепт для Афганистана, возможно, — выжечь опиумные поля пестицидами, договорившись об этом с талибами, которые почему‑то тоже опиум не любят. (При талибах производство сырья для героина в Афганистане уменьшилось в семь раз, при демократах — увеличилось в 20 раз.) И как‑то компенсировать населению потери в доходах — космодром там во имя Аллаха построить, что ли…

С. К.

Возможно ли в принципе создание общества в интересах всех? «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!», как писали братья Стругацкие.

В. Р.

Что такое «все»? Какой частью общества ради этих «всех» можно пренебречь?

С. К.

Никакой. Скажем, основная идеологема сегодняшней Европы максимально учитывать интересы меньшинств.

В. Р.

Это означает, что игнорируются интересы большинства. Европа, провозгласив себя единственным культурным центром, оставила себя без ироничного доброжелательного иного. Сразу исчезли все зеркала. Любая причуда доводится до абсурда. Почему тех родителей, которые возражают против уроков полового воспитания, когда мальчиков учат пользоваться губной помадой, вызывают в школу и гневно им выговаривают: дескать, нетолерантно себя ведете? Это ведь уже не в интересах всех.
    В европейской цивилизации прогресс ассоциируется с увеличением степеней свободы. Вчера нельзя, а сегодня можно — значит, прогресс, но экономика с ее конкуренцией, безработицей, кризисами не позволяет удовлетворить потребности всех членов общества, следовательно, социальный прогресс нужно имитировать, разрешая то, что вчера было запрещено. А ведь запреты‑то эти возникли не по чьему‑то произволу, не в силу только дурацких религиозных догм, а в результате борьбы Homo sapiens за существование.
    Цивилизация потребления нуждается в стимулах. Человек, который может сам размножаться и воспитывать детей, при таком миропорядке экономически нецелесообразен. Гомосексуальная революция призвана подхлестнуть экономику.

С. К.

Каким образом? Я понимаю, что сексуальная революция стимулировала продажу противозачаточных средств, фармацевтические исследования и т. д. А какой экономический эффект дает гомосексуальная конкиста? За счет чего будет экономический рост?

В. Р.

Ну, во‑первых, шоу. Во-вторых, подумайте, сколько народу задействовано в правовом обеспечении этого дела. В-третьих, гомосексуальные пары хотят иметь детей, а где их взять? Так развиваются экстракорпоральное оплодотворение, суррогатное материнство и прочие соответствующие отрасли медицины.

С. К.

Как бороться с перенаселенностью планеты? Убивать людей миллиардами? Стерилизовать?

В. Р.

Спору нет, мир становится неприглядным местечком для жизни. Но это происходит не из‑за перенаселенности. Аннулировано международное право. Расползлось оружие. Разве перенаселение вызывает землетрясения в Штатах? Нет, добыча сланцевого газа, без которого, не будь противостояния, вполне можно было бы обойтись. Великие державы воюют чужими руками по всему этому несчастному поясу от Марокко до Синьцзяна, да еще Латинская Америка. Про Африку я и не говорю. Такое впечатление, что полмира уже не знает, как выглядит лопата, знают только «Калашников» и М16. Несчастные аборигены оплачивают чужое противостояние. В пятидесятые-шестидесятые годы, когда у людей была в памяти большая война, мир не мог превратиться в компьютерную стрелялку, насилие не могло быть обыденностью. Теперь — вполне. Несмотря на все потоки информации, люди в массе становятся глупее и безответственнее. Потому что информация противоречива, скоропалительна, продажна, все больше смахивает на простой шум, и потому на нее проще махнуть рукой.
    Угрозу Земле несет не столько перенаселенность, сколько нынешняя экономическая модель, когда производится и втюхивается ненужное. Посмотрите, сколько продуктов — предварительно произведя и истратив на это невосполнимые ресурсы планеты — выбрасывает мир на помойку. В советское время мне хватало одного костюма на десять лет. Кто сейчас будет носить пиджак десятилетней давности? На тебя смотрят как на лузера, если у тебя машине три года. Перенаселение жрет ресурсы не так быстро и жадно, как современная экономическая модель. В Тихом океане кочует мусорное пятно размером со штат Техас. Скоро будет размером с материк. Зачем производить заведомо ненужное, то, что тут же будет выброшено? Но эта гонка не может остановиться, ведь иначе — потеря рабочих мест, снижение ВВП. А тут сразу — красные флаги, про них никто не забыл.

comments powered by Disqus