The Prime Russian Magazine

О ресурсном государстве

Г. М.

Могут ли отношения между государством и обществом сдвинуться в сторону большего взаимопонимания?

С. К.

В российском мире, который предлагаемая мной модель пытается описывать, нет исторического времени. В том смысле, что будущее в нем — это воспроизведение хорошего прошлого. Этот мир сугубо фундаменталистский. Даже прогрессисты типа Чубайса, которые когда‑то считали, что прошлое не имеет значения, а главное — устремленность в технологически детерминированное будущее, заговорили несколько лет назад о либеральной империи как будущем мироустройстве. Но эти люди сейчас находятся на политической периферии. А остальные считают, что будущее — воспроизведение хорошего прошлого, но кардинально отличаются в понимании того, какое оно — хорошее прошлое. Они различаются в обозначении даты или события, когда именно история скурвилась и пошла не тем путем. Для кого‑то это Крещение Руси, для кого‑то — Петровские реформы, или отмена крепостного права, или 1917 год, или 1927 год…
Политически озабоченные люди делятся на группы по дате-событию, когда все пошло не так. У каждой группы своя точка отсчета. И они действуют так — во всяком случае, в мифологическом пространстве, — чтобы эту скурвившуюся историю направить на верный путь. То есть вернуться сейчас к тому, что было, к некоему хорошему прошлому. И в этом смысле власть и интеллигенция не так уж сильно отличаются друг от друга. Власть пытается воссоздать некий гибрид из советского и имперского прошлого — это и единый учебник истории, и единая интерпретация литературы, и попытка вдохнуть жизнь в известный лозунг «Православие, самодержавие, народность». А интеллигенция считает, что приход Путина — это и был тот момент, когда все сломалось, и надо вернуться в то прошлое, когда власть с мнениями и настроениями интеллигентов считалась. Так что взаимопонимания между ними не просматривается.
Но описанное относится скорее к области политической мифологии, даже не к идеологии, которой нет. А в той сфере, которая у нас издевательски называется экономикой, происходят весьма показательные вещи. Государство распределяет ресурсы (иным оно заниматься не может), но объем ресурсов, которыми оно располагает, как и возможность их консолидации в бюджете и фондах, уменьшаются. Возникает конкуренция между элементами государственного устройства за право распределять и иметь откат с распределяемого — что дает перспективу.

Г. М.

Почему возможность консолидации уменьшается?

С. К.

Из-за начавшейся стагнации и некоторой международной изоляции объем ресурсов уменьшается. Темпы роста экономики близки к нулю, если не отрицательны.

Г. М.

Но ведь есть сильный репрессивный аппарат?

С. К.

Частично и сугубо временно проблему могут решить массовые репрессии — как в сталинские времена, когда из публичной жизни и экономики изымались целые социальные группы, и ресурсы, которыми они владели, передавались тем, кого власть сочла достойными. Но репрессивный аппарат настроен сейчас скорее на извлечение ренты, а не на массовые репрессии. Они могут раскулачить кого‑то конкретно, но глобально органы находятся в той же сословной структуре и вынуждены конкурировать друг с другом. Типичный пример: после появления Следственного комитета возникла конкуренция за рынок игровых услуг. И СК вместе с ФСБ вынесли МВД и прокуратуру с этого рынка. Перевели рынок в тень (он сейчас вряд ли принципиально меньше по размерам, чем был) и стали брать с него ренту. И схожие переделы — сейчас дело обычное, например конфликт «Роснефти» с «Газпромом». Усиливается конкуренция внутри ведомств, в том числе и силовых, и между ведомствами, что никак не способствует исполнению ими их нормативных функций. И эти межведомственные конфликты могут синхронизироваться. Это один вариант.
Есть и другой. Конец советской власти был связан в первую очередь с отказом КПСС от руководящей роли в распределении ресурсов, отменой шестой статьи Конституции и последующими потерей функций и исчезновением Госплана, Госснаба, Госкомцен и Госкомтруда. Причем объем распределяемых ресурсов после этой тихой революции не уменьшился, но они стали уходить на черный рынок, а не распределяться среди населения в соответствии с принципами социалистической социальной справедливости. Дефициты власти и товаров народного потребления в конечном счете синхронизировались так, что Советская власть исчезла — вместе с СССР.

Г. М.

Но, например, Гайдар считал, что и самих ресурсов тогда стало меньше, из‑за падения курса нефти и огромных инвестиций в афганскую войну…

С. К.

Есть позиция Гайдара, а есть позиция Илларионова, который на той же самой статистике показывает, что отнюдь не меньше. Просто перестали их жестко распределять. Они перешли на черный рынок, Госснаб превратился в систему частных контор. Подземные переходы помните, когда все чем‑то торговали? Сначала менялись, потом торговали. Возникал, собственно, рынок на остатках Госснаба.
У нас же тогда было очень интересное соотношение нала и безнала. Основные фонды были недооценены очень сильно. А для того чтобы их приватизировать, нужно было перевести безнал в нал. И выход новых поколений ресурсов на рынок и был процессом распада советской системы. Помните, поколения банкиров менялись раз в полгода? Появился новый ресурс, скажем редкоземы, — и тут же возникают соответствующий банк и колоссальные по тем временам денежные потоки. Это длилось примерно полгода, потом кого‑то расстреливали, приходил более-менее постоянный владелец, и все, затихал этот рынок, пока не появлялся новый ресурс. Трудно сейчас представить, что до середины 1990‑х годов нефть не была тем ресурсом, за который так уж сильно конкурировали!

Г. М.

При этом с объемами добычи это не было связано?

С. К.

Никак не связано. Просто не умели с ней работать, да и цены были те еще. Или, например, до 2003 года земля не была ресурсом. Образование только недавно стало ресурсом, научились на нем делать деньги.

Г. М.

А что было основным ресурсом в начале девяностых?

С. К.

Они очень быстро менялись. Извлекались из системы основные фонды, переводились из безнала в нал. Ну кто мог при Советской власти подумать, что можно торговать изотопами, в том числе радиоактивными? И вдруг в 1991 или 1992 году на Урале появляется контора, которая опробовала этот новый рынок, — помните аферу с «красной ртутью» и прочим? Кто мог еще в 1990 году подумать, что информация может стать ресурсом? А в 1992 году, когда уже газета «Коммерсантъ» развернулась, информацией стали торговать: компромат же!


О национальной идее и реальной жизни

Г. М.

Раз уж заговорили о смыслах: почему так и не удалось сформулировать национальную идею?

С. К.

Понимаете, национальная идея — она ведь нужна только для обоснования репрессий. Когда появляется национальная идея, появляется и идеологический противник, враг. У нее в первую очередь функция не позитивная, а негативная: это национальная идея против чего‑то.

Г. М.

Но это чисто российский феномен?

С. К.

Конечно. Вы не видели шеститомник Владимира Якунина про национальную идею? Полюбопытствуйте: зеленые тома вот такой толщины, шесть томов про эту идею. Если кратко, это как раз то, что сейчас реализуется: этнически она русская (не зря Мединский сказал, что у русских есть лишняя хромосома, как у носителей синдрома Дауна, помните?), конфессионально — православная, ну и обладающая привилегированной позицией на рынке идей.
С моей точки зрения, у нас уже есть национальная идея: любой ресурс нужно распилить и по возможности стащить! Идея не хуже, чем в Штатах, где национальная идея — доллар.

Г. М.

Перевод ресурса в деньги?

С. К.

И денег во власть. И это придает нации целостность. Но эта идея не позитивная.

Г. М.

А помимо этой глобальной мысли? Из ваших работ следует, что стране необходимы некие единые критерии того, что справедливо, а что нет, которые все сословия признают. Какой‑то условный Собор, где чиновники, менты, бюджетники и интеллигенты договорятся о том, что вот это справедливо, а вот это уже за рамками…

С. К.

На самом деле такой консенсус есть — никто же не ставит под сомнение систему распила бюджетов. Он вырабатывается сам. Ну, кто‑то подзалетает — значит, не повезло, взял не по чину. На его ошибках учатся другие. Но консенсус присутствует, и страна в целом живет очень хорошо.

Г. М.

На нынешнем фоне такое заявление выглядит очень провокативным…

С. К.

Я вожу студентов по стране, мы просто описываем, что происходит. За те годы, что я работаю в «Вышке», мы побывали в полутора сотнях муниципалитетов. Так вот, уровень и качество потребления никогда в России столь высокими не были.

Г. М.

Прибедняются?

С. К.

Все прибедняются!

Г. М.

Это тоже национальная идея?

С. К.

Да, прибедняться, пилить и воровать.

Г. М.

То есть лицемерие как суть национального характера?

С. К.

Да нет, это не лицемерие. Просто если ты не прибедняешься, как все вокруг, то выделяешься из стройного ряда и становишься первым кандидатом на раскулачивание. Потому что в рамках сословной структуры каждый должен знать свою норму, что тебе положено, а что не по чину.
Причем на уровне муниципальных районов и относительно небольших городов практически везде уже сформировались устойчивые «корпорации». Один тип корпораций занимается созданием угроз и выбиванием ресурсов: представители всех сословий заинтересованы в том, чтобы на район или город выделялось больше ресурсов. Фантазийные угрозы безработицы, стихийных бедствий, ухудшения экологии, роста социальной напряженности — все идет в дело. Для нейтрализации этих угроз получают бюджетные ресурсы и пилят их, в результате чего образуется куча кэша в чемоданах тех, кто допущен к распилу.
А второй тип корпораций — производственные. Мы вот в апреле были в одном районе Воронежской области. В ходе нашего исследования выяснилось, что в нескольких соседних районах Воронежской и Волгоградской областей есть производственная корпорация: одни выращивают овец и коз, другие с них собирают шерсть, третьи делают из шерсти пух, который в семьях обрабатывается, четвертые вяжут вещи на продажу. Практически все население, не только взрослое, занято в этом бизнесе. Рынок — ярмарка воскресная у них — наверное, гектара два. И на этом рынке по субботам, воскресеньям и понедельникам с четырех часов ночи до десяти утра встречаются люди с пухом и изделиями, и цыгане, которые живут здесь же, за железной дорогой, в поселке Кочерга. Цыгане выступают оптовиками: скупают эти пуховые платки и другие вязаные вещи (вплоть до подштанников для Севера) и по своим каналам реализуют. Этот бизнес связывает население района в целое, практически все в нем задействованы — но он не рефлексируется как бизнес. Это такая «распределенная корпорация», как большая мануфактура. И социальная структура очень интересна: доходы генерируются теми, кто вяжет, а это женщины, поэтому там в какой то степени матриархат. Это и есть, на мой взгляд, настоящее наше гражданское общество. И оно пронизывает всю Россию, как грибница — почву в лесу.

Г. М.

Но это получается «вторая экономика», альтернативная ресурсной?

С. К.

Конечно! Они осваивают ресурс — пособие по безработице — и параллельно занимаются производственным бизнесом. И везде такое есть. Недавно мы были в одном из районов Костромской области, там охотничий бизнес: четыре мужика организовали охоту в промышленных масштабах. Там огромный девственный лес на сотни километров, медведи, кабаны… Причем участников этого бизнеса нигде не видно. Те, кого видно, — они пьют, они вне дела. А те, кто в деле, — они в лесу: либо заготавливают древесину, либо охотятся.


О русском богатстве

Г. М.

То есть пока интеллигенция кричит, что народ обворовывают, сам народ тем временем…

С. К.

…приспосабливается, участвуя сразу в двух «корпорациях» — в выбивании ресурсов и в рыночной деятельности. А вот те, кто не нашел себе места, — те, конечно, белые вороны. Алкоголики разные.

Г. М.

Деклассированные элементы.

С. К.

Да, но их сейчас в провинции не очень много. Ведь как создается ощущение, что все пьют? Приезжает журналист в деревню, куда он попадает? На площадь, где остановка автобусная и три магазина, возле которых всегда трутся алкаши. И он делает вывод: все пьют! При том что на самом деле обычные мужики в это время тихонько занимаются своим делом, никак не поддающимся легализации.
То же и с безработицей. Ну нет у нас безработицы, все при деле! Ведь что такое наша безработица? Это пособие в размере 900 рублей, где‑то это приличные деньги. Вот люди и регистрируются как безработные, ездят отмечаться регулярно, а сами занимаются каким‑нибудь примитивным бизнесом. Регистрация в службе занятости — это ведь еще и отметка в трудовой, то есть стаж не прерывается. Так можно жить какое-то время, а потом устроиться на работу, месяц проработать — и снова встать на учет. Такой конвейер. И служба занятости тоже при деле: нужно бороться с растущей безработицей, значит, требуются деньги и расширение штата, о чем и пишутся бумажки наверх. Они заинтересованы в росте безработицы!
По понятиям все происходит. Они сильней, чем любой закон. Закон же приспосабливают к понятиям, а не наоборот. Причем понятия стабильны и существуют уже много лет. И при Совке так было. Судя по архивам сталинских времен, которые сейчас открывают, и тогда происходило то же самое. Просто масштабы другие. Репрессии были жестче, поэтому распил был меньше, экономика развивалась. А сейчас откат велик, репрессии минимальные и избирательные, поэтому экономика — по видимости — стагнирует. Но по жизни она растет.

Г. М.

То есть показатель ВВП на самом деле существенно больше заявленного?

С. К.

Конечно. У нас очень богатая страна. Ну, та же распределенная мануфактура пуховая: она же нигде не учитывается, там все деньги в кэше. Исследования показывают, что расходы существенно выше, чем доходы, посемейно. Вот в одном районе глава администрация говорит: они все прибедняются, но они ведь хомяки, у каждого куча денег. То есть они ходят в дешевой обуви, у всех плохие или золотые зубы, но денег‑то навалом! Хомячат! Это только наши статистики и социологи исходят из предположения, что расходы равны доходам, и высасывают из своих статистических фантазий концепции российского среднего класса.

Г. М.

Ровно по Жванецкому: «Получают сто двадцать, тратят двести пятьдесят»?

С. К.

Да! Если рыночная экономика за счет кредитов обеспечивается, то у нас вместо займов — распил в той или иной форме.

Г. М.

Как вы писали, «норма отката в ресурсном государстве функционально эквивалентна ставке банковского кредита, цене денег в обычной экономике».

С. К.

Конечно. Государство национализировало ресурсы, надеясь упорядочить их распределение, а в результате происходит их ползучая приватизация. И кроме экономистов, философов, социологов, рассуждающих про то, что это все нехорошо и не соответствует догматам их веры, все воспринимают это как естественную вещь.

Г. М.

Женщина, которая чешет этот пух, она занялась этим потому, что иначе не проживешь, или потому, что все так делают?

С. К.

Это традиционная область деятельности уже много десятков лет. Такая же как охота, рыбалка, сбор дикоросов или производство самогона. В том же районе есть спиртзавод: 450 рублей стоит пятилитровая канистра спирта — если знать, у кого купить. Ну и зачем им водку покупать? И такие заводики есть везде, и лес есть везде, а если нет — можно податься в отходники, ездить на заработки. В России сейчас «в отходе» живут миллионы людей, процентов десять населения, если не больше. Маленькие города ведь пустые стоят, мужиков нет, они в отходе…
Эта система вездесуща, стабильна, быстро восстанавливается, практически самодостаточна — и при этом очень закрыта для наблюдения и описания со стороны. Вот, например, Анапа, удивительный город. Мы туда пытались проникнуть один раз — и никак. Приезжаем в город и ничего не можем понять, что происходит. А потом нашелся у меня там знакомый, генерал отставной, который нас ввел в курс и познакомил. Оказалось, есть три диаспоры: казаки, армяне и греки. Есть 14 км берега, с которого снимается минимум миллиард долларов за сезон. Сельскохозяйственная территория контролируется казаками, контрабанда — греками, курортный бизнес — армянами, есть и пересечения. Все регулирование отношений идет на уровне общин, которые с властью непосредственно не контачат. Посредники — военные пенсионеры, которые там построили дома-дачи, живут и осуществляют правосудие по понятиям. Спокойствие, порядок и чистота. В сезон с таксистов гаишники не берут! Каждую субботу работники санаториев выходят с метлами на благоустройство территории. Порой появляются пришлые уркаганы, но тут же исчезают бесследно. И так, думаю, жизнь устроена во многих муниципалитетах. А со стороны, внешнему наблюдателю, этого вообще не видно. И если в небольших городах в принципе есть жизнь, то они живут вот так.
Или вот район Алтайского края: такая глухомань, что трудно себе представить. 400 км от Барнаула на Запад, граница Казахстана с Республикой Алтай и с Китаем. Добираться туда через два перевала, зимой неделями люди не могут не выехать, не въехать, перевалы заметает снегом. Это мифическое Беловодье, там казаки с XVII века еще живут, никаких инородцев там нету.
Население — 13 тыс. человек, в районном центре 3 тыс., причем 900 из них стоят на учете в службе занятости: безработица якобы страшная. Но все в бизнесе. Бизнес связан с животноводством: там лошади и коровы специальной алтайской породы с расходящимися копытами, им на зиму нужен минимум кормов, потому что они копытят, достают траву из‑под снега. У каждой семьи несколько табунов лошадей и молочные коровы. До границы с Казахстаном 8 км; они гонят лошадей туда, сдают на мясокомбинат, хватает, чтобы содержать семью и учить детей в краевом центре. Хотя обучение там в основном домашнее. Места райские, вода чистейшая, комаров нет в природе. Охота барская, зверя много.
И прекрасно живут. Отдел полиции с земляными полами на первом этаже, ближайшее управление полиции в 120 км. Все спокойно, регистрируемой преступности практически нет. Золотишко моют втихую. И постоянно просят деньги на развитие — якобы у них там потенциально можно создать туристический бизнес.
Кроме того, в России сейчас есть огромная внутренняя эмиграция, отечественный дауншифтинг. Мы последние два года занимались родноверами, анастасийцами и другими сектантами — так вот, в радиусе сотни километров от Москвы только у одной секты 40 поселений! У нас ведь еще и невероятная культурная сложность: сколько в стране разных верований, везде свой гибрид христианства с какой‑то экзотикой. Это анастасийство очень популярно, при том что жить им непросто: картошку в землю сажать нельзя, можно только бросать — что вырастет, то и вырастет. Поэтому поначалу все бедуют. Пытаются жить с детьми в землянках в 40‑градусный мороз. Кто‑то уезжает, не выдержав, кто‑то оседает и становится обычным крестьянином.

Г. М.

И кому, какому из сословий на Руси жить хорошо?

С. К.

Если брать на веру жалобы, то никому. И при этом всем хорошо, конечно, кроме потерявшихся по жизни креаклов. Люди устроены более-менее, нашли в системе распределения ресурсов себе место. Если не нашли, пошли в отходники или в дауншифтинг. Она стабильная очень, сословная система. И она красивая!

Г. М.

А почему же она вызывает такой ужас у образованного меньшинства?

С. К.

Из-за русской классической литературы, как мне кажется. Из-за того, что великая русская культура в упор не видит обыденной жизни, на дух ее не приемлет. Она создала величественные и сейчас уже бессмысленные образы-стереотипы, которые доминируют над сознанием людей, порождая иллюзии возможности построения справедливого общества, члены которого живут по совести.
А что касается либеральной идеологии, то вспомним, что все три великие идеи XX века — либерализм, фашизм и коммунизм — родились примерно в одно и то же время в одних и тех же венских и пражских кафе. Либерализм исходит из существования отдельного человека, индивидуальности, личности, фашизм (нацизм) — нации, коммунизм — классов, групп собственников и пролетариев. То есть они все по одной логике устроены. И все обделались.
Но вообще сейчас, в эпоху распространения Интернета, никакой массовой идеологии просто не может быть. Где‑то в Facebook прочитал откровения русскоязычной американской мамаши. Раньше ведь американские дети стремились как можно раньше начинать водить машину, а сейчас — ничего подобного. Сидят в Сети, незачем куда‑либо ездить. На самом деле сейчас ведь идет такая подспудная ломка социальной структуры и у нас, и у них! Последствия, в том числе социальные, трудно оценить. У молодых жизнь либо в Сети, либо в телевизоре. Бытового неустройства они просто не видят, хороший быт для них — это атрибут сериала или игры.

Г. М.

Кризис невозвратов по кредитам прогнозируется?

С. К.

Он уже происходит. Центробанк уже обсуждает, как говорят, возможность конвертации долгов — у частных банков забрать долги в государственные банки. Население, предприятия и регионы очень сильно перекредитованы. Коммерческие банки раздавали кредиты направо и налево, потому что деньги Центробанка были настолько дешевые, что их нельзя было не взять. В провинции висели объявления «Деньги по паспорту!» Была такая схема: регистрируешь бизнес, получаешь кредит 60 тыс. рублей, через месяц закрываешь бизнес — мол, прогорел, — и все списывается. Люди с этого жили. Государство выделило ресурсы на развитие малого бизнеса, а в итоге все списали. Деньги же — ресурс, а ресурс подлежит списанию.

Г. М.

Сколько времени требуется народу, чтоб найти противоядие к очередному ходу чиновников?

С. К.

Да мгновенно адаптируются. Вот сейчас посмотрим, как будет с табаком. С алкоголем после десяти вечера мгновенно же разобрались: сначала возникла торговля через Интернет, сейчас опять таксисты. Или как в Питере, например, в ночном магазинчике (я сам не видел, но мужик знакомый рассказывал): доска берется, ставится поперек прилавков, и получается бар! В два раза дороже, зато выпиваешь спокойно и в хорошей компании. И с табаком сейчас начнется: уже пошла ведь контрабанда из Казахстана, фурами гонят сигареты. Появятся, вероятно, притоны для курения.
Но вообще это две стороны одной медали: это гражданское общество не может жить без государства.

Г. М.

А чем регулируются их отношения, кроме Уголовного кодекса?

С. К.

Ну, еще отстрелом иногда: люди же пропадают время от времени. Вообще любой чиновник про это общество прекрасно знает, поскольку сам в нем живет. Но он может реагировать на него и осмыслять его только как чиновник.

Г. М.

У него на другой взгляд просто права нет?

С. К.

Конечно! Он не может про это написать. Нет официального языка для описания нашего общества. Поэтому все, что в этом обществе происходит, они называют коррупцией и с ней пытаются бороться. Но коррупция — это всего лишь один из способов извлечения ренты. Чиновник, мент, прокурор, любой «государев человек» — он же не берет взятку, а собирает сословную ренту, это ему положено. Я не знаю, сохранилось ли сейчас это в основном тексте Закона о государственной контрактной системе, госзакупках, но там в одном из промежуточных документов было такое подстрочное замечание: «Разработать систему положенности для федеральных служащих»!}}



__О проблеме языка__

Когда знакомишься с вашей версией того, как устроена Россия, нельзя не задаться двумя вопросами. Первый как я этого не понимал и не видел раньше? И второй если подобная самоподдерживающаяся система «неформальных» отношений миллионов людей существует уже сотни лет, как получилось, что до сих пор не возникло какого‑то адекватного языка для ее описания?

С. К.

Языка нет из‑за того, что все это не публично. Потому что любая публичность уничтожает эти бизнесы. Мы издали книгу о происходящем в здравоохранении и уже перед сдачей в печать попросили посмотреть нашего юриста-консультанта. Он за голову схватился: «Ребята, вы же людей подставляете!» И мы сидели и методично вырезали уже из верстки страницы, которые можно было рассматривать как наводку прокуратуры на деятельность медицинских бизнесов. Например, в поликлинике директор перекинул деньги, выделенные на крыльцо, на ремонт текущей крыши — все, нецелевое расходование. Или вся система аптек, у которых сейчас основной бизнес — консультации и диагностика, что никак не входит в разрешенную аптечную деятельность.
Но вообще, конечно, поражает, что никто об этом не задумывается. Просто нет исследований. Когда я начал писать про сословия, то попросил человека с хорошим английским найти мне любые современные западные работы на аналогичную тему. Так вот: с 20‑х годов XX века — ни одной работы!

Г. М.

Ну да, сословия это же звучит так архаично…

С. К.

Конечно. Но ведь и у них на Западе они есть! Они тоже плодят сословия, становясь все более социалистическими. Сексуальные меньшинства, например. А возвращаясь к отсутствию языка: традиция описания исчезла. Ведь были Козлов, Семенов-Тян-Шанский, Пржевальский, другие офицеры имперского Генштаба, которые ездили по стране и описывали ее. И этих описаний хватало власти для принятия решений.
Чтобы выработать понятийный аппарат, нужно описание. А описания власть не хочет делать, потому что она уверена, что в стране все плохо и нечего тратиться на описание того, что должно исчезнуть в ходе реформирования, регулирования и прочего. Прямую линию президента возьмите: все жалуются! И поэтому у власти ощущение, что в стране все плохо, стало быть, ее нужно не описывать, а либо реформировать, либо жестко упорядочивать. А порядок не наводится, потому что у каждого игрока свои представления о порядке. У «Газпрома» и «Роснефти», например, разное представление о порядке доступа к «трубе».

Г. М.

Вы считаете, что власть все‑таки хочет делать людям хорошо?

С. К.

Да. Потому что у нас власть ущербная: она хочет нравиться народу.

Г. М.

Но разве не любая власть этого хочет?

С. К.

Нет, не любая. Вот советская власть очень хотела нравиться. Я по опыту общения с цековскими знаю, они просто больны были этой мыслью — сделать народу хорошо! Заботиться о благе народа! И сейчас власть тоже пытается.

Г. М.

А разве американский конгрессмен не хочет нравиться народу?

С. К.

Он избирателю своему хочет нравиться. А здесь хочется нравиться всем! Иначе откуда бы возник рейтинг как единственный индикатор качества управления? Забота о благе народа в целом сопровождается пренебрежением к правам каждого. Это неизбежное следствие. В каждом случае применения «наводящей порядок» власти ущемляется отдельная группа, но в целом — все.
Поглядите, наши последние репрессивные законы как на подбор исходят из заботы о благе народа. Ах, нехорошо порнуху показывать! Ах, нехорошо, что наших детей вывозят! Ах, нехорошо, что люди пьют по ночам, да еще и курят! И следуют запреты и ограничения, нарушающие привычные ритмы поведения десятков миллионов людей. И естественная реакция тех, кто не может и не хочет в угоду власти изменять свои привычки.

Г. М.

Из табуированности языка можно сделать вывод, что, несмотря на всепроникающую «грибницу» неформальных связей, люди все равно их продолжают стесняться. Мало кто открыто и вслух будет признаваться в том, что дал или взял взятку, например, даже в бане или за дружеским столом все продолжают изъясняться эвфемизмами. Почему?

С. К.

Стесняются несоответствия тем стандартам, которые были заложены в них образованием и воспитанием. Система образования ведь ориентирована на прекрасное — слезу ребенка, старуху-процентщицу, «Метель» пушкинскую и все такое прочее. У нас воспитание и образование отчуждены от обыденных практик. Людей с детства вводят в какой‑то идеальный мир. Помните «Муму» или детские рассказы Толстого? Стандарты мировосприятия ведь именно тогда закладываются. Вот и стыдятся люди того, как они на самом деле живут, отказываются принимать свою обыденную реальность, потому что она не соответствует идеалам, заложенным в детстве.

Г. М.

Вы ведь, кстати (опять‑таки в отличие от большинства интеллигенции), считаете нынешнюю реформу образования полезной и нужной?

С. К.

Я считаю, что у нас три мощнейших глобальных реформы. Это реформа здравоохранения, крайне либеральная, в результате которой людей обязали заботиться о своем здоровье. Исчезает система, в которой здоровье было ресурсом и распределялось государством. Она сохраняется для служивых сословий, но для основной части населения — нет. Затем реформа военная, фантастическая по задумке, но не доведенная до конца: тихой сапой происходит формирование профессиональной армии. И реформа образования. Не нужна людям по жизни вот эта вот ерунда — математика, литература, история в тех формах, которые вошли в привычку у учителей. Нужно учить жить, учить ремеслам, учить тому, как устроены государство и общество.
Не уверен, что нужно всеобщее среднее образование, и уж точно не нужно высшее образование в таких объемах, — поскольку оно порождает у людей амбиции, которые невозможно удовлетворить. Не нужны в ресурсной системе все эти надстройки, которые были атрибутом второго государства в мире.

Г. М.

Но СССР тоже был ресурсной страной. Тогда они зачем были нужны?

С. К.

Тогда была великая цель. До 1927 года мировая революция, потом построение социализма в отдельно взятой стране, потом — развитого социализма. И ради великой цели нужны были люди, профессионалы. Сейчас цели нет, и, похоже, она не может появиться.}}



__О кризисе вертикали__

Давно хотел спросить: у вас было чувство сделанного важного открытия, когда вы все это нащупали?

С. К.

Скорее, какая‑то консолидация ощущений, которые накопились за жизнь. Я когда пошел в администрацию, больше всего испугался, что теперь все, никогда не напишу: там же запрет на публикационную активность. Я до этого издал две книжки в 2000 году и потом на пять лет замолк. А потом, после ухода с государственной службы, выпустил «Ресурсное государство», «Сословную структуру» и «Поместную федерацию».

Г. М.

После выхода корпуса ваших визионерских текстов, фундаментально описывающих российскую ситуацию, был ли какой‑то фидбэк со стороны Старой площади?

С. К.

На личном уровне — да. Я сейчас с ними не контачу уже, а когда контачил, мне несколько человек пересказывали содержание того же «Ресурсного государства», выдавая за собственное мировоззрение. То есть это вошло уже в обыденное мировосприятие, и «Сословная структура» вошла. Но это знание непереводимо в действие, поскольку чиновники ограничены собственными «аппаратными» понятийными средствами.
Властным людям хочется найти волшебный ключик, который бы разрешил ситуацию. А он не находится. Все ведь уже попробовали: сперва государство пыталось реализовать ультралиберальные идеи, потом мягкую консервативную идею, сейчас пытается реализовать жесткую консервативную, между ними еще где‑то была модернизация — и ничего не получается. Во власти экзистенциальный кризис.

Г. М.

Вы верите в то, что сверхидея Путина это возрождение СССР?

С. К.

Нет, он скорее хочет стать консолидатором «антиимперских» народов — Китая, Африки, Латинской Америки. Но эта идея не становится массовой и не превращается в организационные формы, как при советской власти. Тем более, что одна идея уже есть, понятная и привычная, — воровать. И как ее заместить? Она всем понятная: дали ресурс, запасли ресурс…
А власть вообще дезориентирована. Вице-премьер Голодец же говорила, что у нас 37 млн человек не платят взносы в пенсионные фонды. То есть 40 % трудоспособного населения непонятно где. Она с изумлением это обнаружила, для нее это было открытием, о котором она сказала публично. Так же, как, думаю, для Минфина станет открытием, что объем наличных денег на муниципальном уровне весьма и весьма велик. Эти деньги надо возвращать в оборот. Для этого нужно разрешить муниципальным чиновникам заниматься бизнесом, как сделали сейчас в Крыму, просто легализовать их повседневную деятельность. Если у нас сделать так же, связав доход от бизнеса с наполняемостью муниципального бюджета, то проблема дорог и инфраструктуры постепенно решится. Муниципальным начальникам же избираться надо!
У большей части людей жизнь даже территориально распределена между городской квартирой, дачей, гаражом. Семьи у нас не ядерные, вопреки тому, что считают статистики, а сложные, многопоколенные, иногда это родовая уже структура, которая и производит, и потребляет как единое целое.
Удивительная страна. И она вся разная, типологию разработать сложно. Причем не только в пространстве, но и во времени. Никто ведь толком не отвечает на вопрос, в какое историческое время мы живем. Капитализма нет, феодализма тоже нет, социализм кончился.

Г. М.

Вы думаете, наша власть придет к тому, чтобы разрешить людям под «ресурсным зонтиком» делать бизнес?

С. К.

Люди вынуждены будут решать проблемы сами. В конечном счете, я думаю, легализуют возможность заниматься бизнесом служащим. Ведь на региональном и местном уровне трудно найти чиновника, у которого не было бы скрытого бизнеса. Найдут способы инвестирования накопленного кэша. Раньше выводили деньги в офшоры, а сейчас это практически невозможно — и все лихорадочно ищут, куда вложить деньги, которые в чемоданах лежат.

Г. М.

А репрессивно изымать эти кубышки не будут? Все‑таки аппарат есть, миллион с лишним милиционеров в стране…

С. К.

Ну а как? В сталинские времена был план по репрессиям, центр определял, кого сажать. Теперь онтологическая база отсутствует. Кого сажать‑то? Кто враги у нас сейчас? Одни «национал-предатели», но стричь их бессмысленно — шерсти мало, визга много.}}



__О русской самобытности__

Почему ни одно крупное государство, кроме России, не устроено по сословной структуре?

С. К.

Потому что только у нас сверхидеей всегда была справедливость. Ведь чтобы дать кому‑то ресурс, ты должен знать, кому даешь. А чтобы знать, кому даешь, нужно создать эти группы ресурсополучателей. Вот военные нас защищают от внешней угрозы, поэтому им нужно в бюджете столько‑то. И остальные так же. Петр I и создавал это государство для защиты от разного рода угроз и заботы о благе народа.
В феодальную эпоху через фазу ресурсной экономики прошли все. Но потом ушли в рынок в XVI – XVII веках, когда экономика отделилась от политики. Появились банки — деньги стали товаром. Появилась наука — идеи стали товаром. Появилась политика как форма институциализации социальных групп. И появилась экономика как нечто самостоятельное. А в сословной структуре политика неотделима от экономики, это одно и то же. У нас не происходит дифференциации, потому что всякий рынок нарушает социальную справедливость, которая для российского общества всегда была первична.

Г. М.

Почему именно мы отличаемся этим?

С. К.

Я считаю, что это от огромной территории в девять часовых поясов. Чтобы держать такую территорию, нейтрализовывать внешние угрозы, угрозы распада, нужна консолидация всех ресурсов. А еще нужны гражданские служащие, которые будут следить за справедливым их распределением, чтобы всем доставалось столько, сколько положено властью, по справедливости.
Основная проблема сословной структуры — это инновации: возможности развития очень сильно ограничены. Инновации надо «внедрять». И при Петре I внедряли, и при Екатерине II, и при Ленине, и при Сталине, и при Косыгине с Хрущевым. Но ведь если что‑то новое появляется, критерии социальной справедливости требуют, чтобы всем досталось по справедливости. Чтобы внедрить инновацию, нужно придумать, кому и сколько достанется в результате внедрения, то есть распилить. Поэтому эффект инноваций минимальный.
В СССР инновации создавались в ЗАТО, в изолятах, где локально нарушались принципы социальной справедливости. Там же была свобода, в ЗАТО. И в «шарашках» свобода. Свобода творчества в первую очередь. И там, собственно, возникали инновации, которые в жизнь, за пределы зоны, выходили только как «изделия»: ракеты и все прочее. Я был поражен, насколько это была огромная система. Сперва Военно-промышленная комиссия при Правительстве СССР составляла план, где что по миру нужно спереть. Этот план создавался на основе заявок: предприятия оборонной девятки писали в ВПК: вот такое‑то там уже делается, и нам это нужно получить. Советские разведки получали задания и отрабатывали их. В 1986 году во Франции вышла книжка Тьерри Вольтона «КГБ во Франции» (переведена на русский в 1993 году), там описывается история подполковника Ветрова, который продал один из докладов Военно-промышленной комиссии, где была изложена логика получения такого рода информации. Это не значит, что в СССР не творили, потому что одно дело — достать изделие или техдокументацию, а другое — понять, что получили, превратить идею в изделие и наладить производство. Пока не будет особых режимных условий для творчества, масштабных инноваций у нас не будет тоже.
Но вообще‑то у нас жизнь сама по себе инновационная: идет непрерывный поиск новых схем нецелевого использования и расхищения ресурсов, поиск способов сохранения и капитализации расхищенного. Эти «инновации», конечно, не двигают страну вперед, но люди крутятся: кому дать? как взять откат? с кем распилить? как откупиться? Это же колоссальное напряжение!

Г. М.

Почему сословная структура так поразительно стабильна и так быстро восстанавливается вновь после катаклизмов?

С. К.

Идея социальной справедливости ее восстанавливает. Помните, как врачи и учителя бунтовали в середине 1990‑х годов с лозунгами «Нас обделили! Нас обидели»? Путин, в общем, пришел для того, чтобы восстановить социальную справедливость. А для этого нужно изъять ресурсы с рынка.

Г. М.

А если бы у Ельцина был иной преемник, и он жестко продолжил бы рыночные реформы?

С. К.

Тогда случился бы распад. А у Путина основным мотивом было сохранение целостности государства. Тогда расползалось все.

Г. М.

Как сейчас расползается на Украине?

С. К.

Да. Вообще интересно проанализировать разницу между Москвой и Россией и Россией и Украиной с точки зрения потоков ресурсов. У нас же как получилось: Москва отделилась от СССР помимо России и только сейчас интегрируется обратно в нее — силовым образом, через новую московскую власть.
Вот например, было огромное министерство Минмонтаж-
спецстрой, ведавшее всем специальным оборонным строительством. После распада СССР финансовые потоки в министерство продолжали идти, и на этих потоках образовался Минмонтажспецбанк, который был взят под контроль одной из солнцевских семей. Они выходили непосредственно на мэрию Москвы. И таких «бизнесменов» было много. Москве в результате распада СССР достался интеллектуальный и финансовый капитал бывшего СССР, и она жила автономно, концентрируя в себе ресурсы и провинциальной России, и бывших союзных республик СССР. Поэтому ни одна из российских реформ в Москве не получилась. А новые московские власти сейчас меняют внутреннюю структуру управления. Много чего делают — потихоньку, без радикальных потрясений. При этом старомосковские люди потихонечку выдавливаются из системы управления.
В отличие от Москвы, в России было множество, несколько десятков реформ. И ни одна из них не привела к планируемым результатам. Страна распадалась на регионы, и только жесткая политика Путина, направленная на сохранение целостности государства, законсервировала эти процессы.
А на Украине не было Москвы, транслировавшей идеи и практики первичного формирования капитала, была одна сплошная провинция. В обыденной жизни у них осталось гораздо больше совка, чем в России и тем более в Москве. Но при этом где‑то с 1993 года на Украине стало не с кем разговаривать, потому что вся интеллектуальная элита уехала в Канаду или Штаты на обучение. А сейчас эти люди, индоктринированные идеями, совершенно не применимыми в украинских условиях, и живущие в идеальном мире импортных экономических и политических конструкций, пришли во власть. Они думают, что можно просто так взять и построить капитализм.
И обратите внимание: Украина сейчас распадется по советским еще административным границам. За 20 лет не додумались ликвидировать регионы как уровень административно-территориального деления. Ведь если бы был город Донецк, а Донецкой области не было, то не было бы и Донецкой республики, проблемы были бы локальными.
Но те же самые проблемы с автономизацией могут быть и у нас в силу того, что административно-территориальное устройство провинциальной России осталось советским. Регионы — это излишний уровень в цепочке распределения ресурсов, его необходимо ликвидировать ради сохранения целостности государства. Регионы были созданы Сталиным после 1929 года в целях коллективизации и продразверстки, чтобы было кому отвечать за сбор ресурсов. И Хрущев в свое время полетел из‑за того, что попытался ограничить права регионов, создавая совнархозы и разделяя КПСС на промышленную и сельскохозяйственную ветви. Он попытался радикально изменить административно-территориальную структуру, и КПСС его сожрала. Чтобы провести реформу административно-территориального деления, нужны политическая воля и понимание того, как устроена страна, — а власть до сих пор считает, что страна состоит из регионов. Хотя администрация регионов — это максимум 4 тыс. человек, которые живут на ренту со своей территории. Они снимают примерно по 20 % ресурсов от потоков и сверху, и снизу, и поэтому имеют возможность, например, содержать футбольные команды.
Особая проблема — национальные республики. Новосибирскую область можно ликвидировать, разделив на город Новосибирск и административные районы, а Чечню или Татарию — нет. Россия пошла по пути силового и бизнес-включения национальных республик, бывших автономий (в составе областей и краев Российской Федерации СССР), в федеральные отношения, а не по пути ликвидации самого института такого рода аномалий.}}



__Об образах будущего__

Где вы набираетесь вдохновения, чтобы «оптика не замыливалась» и сохранялась способность, как вы говорите, «видеть в масштабе»? Что читаете, например?

С. К.

Я уже несколько лет читаю ширпотреб в броских обложках, русскую фантастику — мистику. Раньше, скажем, 15 лет назад, идеология отслеживалась по поэзии: было бурление, все время появлялись какие‑то имена, новые смыслы рождались… Потом это в тексты песен и музыку перешло, а сейчас — в прозу. Я вам скажу, это страшная реальность, которая там рождается. Там голая иллюстрированная идеология. Очень большой пласт, наверное, половина всей литературы такого рода — «попаданцы», перемещенные во времени, причем, как правило, в прошлое, где попаданец изменяет ход истории. В Отечественную, в Гражданскую, в доисторические времена, но логика одна и та же: вернуться и повернуть ключик, чтоб все пошло, куда надо. Следующая четвертинка — это романы-катастрофы. Есть такой автор под псевдонимом Беркем аль Атоми. У него цикл романов про то, как Россия распалась, территория уральских ЗАТО находится под протекторатом Штатов, народ выживает и среди остатков ядерной мощи СССР и России борется с этими оккупантами. И есть еще Строгальщиков в Тюмени. У него цикл романов, основное действие которых происходит в будущем, когда Россия распалась на регионы, часть которых, тюменские нефтяные округа в частности, находится под протекторатом ООН, а то, что раньше было Тюменской областью, превратилось в форпост, защищающий протекторат от китайцев и азиатских орд. Есть много других авторов такого чтива, названные выше мне кажутся более яркими. Это все невероятно популярные книги. И, мне кажется, многие ополченцы, которые сейчас проявились в Донецке и Луганске, — они как раз из среды, которая читает эту литературу.
И есть еще мистическая литература разного рода, то есть волшебные сказки для взрослых. Тиражи такой литературы свидетельствуют о вполне определенном настроении ее читателей: люди не видят рациональных выходов из экзистенциальной неопределенности.

comments powered by Disqus