The Prime Russian Magazine

С. К.

Один ваш персонаж говорит: во втором кругу ада находятся те, кто говорит то, что думает, а правда это орудие ада на земле. Вы согласны со своим героем?

А. М.

Люди, даже самые примитивные и циничные, нуждаются в красивых грезах, без которых их жизнь будет тоскливой и ужасной. Даже самый мерзкий человек теряет близких, живет под страхом болезни и гарантированного исчезновения. Чувство собственной ничтожности плющит хама точно так же, как утонченного поэта. И ничто не может защитить хама, наглеца, жлоба от бренности и смерти, даже если он внушает окружающим страх и расталкивает ближних. Поэтому все нуждаются в защите от этого экзистенциального ужаса, нуждаются в идеальном мире, где они могут чувствовать себя если уж не бессмертными, то хотя бы красивыми и значительными. Для этого и существует искусство, красивые слова. Красивые слова нас защищают, а правдивые, открывающие нашу мизерность и никчемность, убивают. Потому‑то красота так важна для людей, даже самых ординарных. Хотя в международных отношениях красота мир не спасает, вопреки сказанному персонажем Достоевского, а гораздо чаще губит. Войны начинаются сегодня из‑за желания быть самыми красивыми. Делить‑то ведь уже нечего, сегодня дешевле купить, чем завоевать, да и тому, кто погибнет на поле боя, все равно от завоеванного пирога ничего не достанется. Борьба наций — это конкурс красоты. Красота губит людей в таком количестве, в каком их не губят ни алкоголь, ни жадность. Но вместе с тем красота и спасительна.

С. К.

В каких случаях?

А. М.

В конце восьмидесятых я создал волонтерское общество «Круг», которое помогало в психологической реабилитации людям, стремившимся уйти из жизни. Человеку сказать что‑то утешительное не так легко. Как раз к концу восьмидесятых я написал роман «Так говорил Сабуров», где доказывал, что причина самоубийств — это свобода. Если есть два мнения по одному вопросу, то завтра их будет четыре, восемь, шестнадцать и т. д. Свобода — это рак. Человек может быть счастлив только в качестве автомата, управляемого извне. Тогда он не знает сомнений и живет, как ему кажется, единственно правильным образом. Но когда попадаешь в клинику, и выводят тебе навстречу еле передвигающегося человека в байковом халате, и тебе надо сказать ему что‑то воодушевляющее, излагать эту теорию не очень уместно… Сначала я действовал как все, то есть довольно глупо — начинал преуменьшать величину несчастья: мол, это ерунда, не расстраивайтесь, у всех так. Мы все так утешаем друг друга: это, мол, пустяки… Но какие же пустяки, если это причиняет невыносимую боль, от которой жить не хочется? И тут я понял, что нужно, наоборот, преувеличивать страдания: это ужасно, такого еще никто не испытывал. «Если бы Шекспир знал про ваши муки, он бы написал не про короля Лира, а про вас. Вы же герой, грандиозная личность. Только вы сумели это вынести, только с такими благородными, утонченными людьми, как вы, подобные несчастья происходят. Вы страдаете, потому что вы не похожи на других, вы лучше, выше». И все в таком духе. И если человек почувствует себя красивым — он наполовину спасен. Каждый должен быть красивым в собственных глазах, он должен быть Шекспиром собственной судьбы. И ради этой красоты и творятся и величайшие подвиги, и величайшие злодеяния.

С. К.

Соответственно, человека следует обманывать?

А. М.

Человеку правду говорит весь мир с утра до вечера: ты букашка, ты никто, ты исчезнешь, и никто не чихнет. Правду человеку говорит его собственное тело. Когда он встает по утрам и видит себя в зеркале с заплывшими глазами, когда чувствует, как у него болит живот, когда его толкают, отдавливают ноги… Мир нас учит скромности с утра до вечера: ты что, особенный?! И только мама нам говорит: да, ты особенный. И когда в нас кто‑то влюбляется, говорит: таких, как ты, больше нет, душа отвечает не скромничаньем: нет-нет, таких миллионы, а наоборот — радостью. Душа уверена, что каждый из нас уникален, просто нас не могут оценить. Это человеку и нужно говорить. Хотя, конечно, не стоит сообщать горбуну, что он строен, как Давид, а безногому — что он рекордсмен мира по спринту, во всем нужна мера. Мне кажется, нужно принимать обидные и жестокие факты, но давать им высокую интерпретацию. Это лицемерие? Скорее милосердие.

С. К.

То есть когда вор говорит о борьбе с коррупцией и распутник борется за нравственность, не нужно им напоминать, что вообще‑то мы про них много чего знаем?

А. М.

То, что происходит с этими людьми, называется, по‑моему, проективной ненавистью. Часто то, что человек ненавидит в себе, он начинает обличать в других. Когда я работал на шабашке, у нас в бригаде был сачок, и больше всех его ненавидел другой лентяй. Те политические циники, что борются за нравственность, себе аморализм прощают: чего там, мы всего лишь люди, но в мире норм, идеалов все должно быть иначе. Даже скотина, подобная вышеперечисленным, понимает, что должно быть два мира: мир профанный, будничный, где можно делать все, и мир идеальный, в котором подобного допускать не должно. Об этом писал Толстой в послесловии к «Крейцеровой сонате»: не всегда течение и направление ветра позволяют плыть, куда следует, но это же не значит, что нужно выбросить компас. Этот жлоб и прохвост тоже нуждается в компасе, он знает, что как бы он ни любил париться с малолетками в бане, в публичном пространстве и в мире идеалов этого быть не должно. Это корыстная ложь, лицемерие или защита идеалов? Я судить не берусь. Но подозреваю, что лицемерия в мире гораздо меньше, чем нам кажется.

С. К.

Лицемерие в России как‑то отличается от других стран?

А. М.

Несколько лет назад я некоторое время прожил в Южной Корее в университетском кампусе. Студенческая, допустим, парочка, которая держится за руки, уже бросается в глаза. Чтобы они обнимались — не видел ни разу. Целоваться на людях — немыслимо. При том что в загородном кемпинге вдали от людских глаз они могут вполне предаваться тому, чем занимаются их сверстники в других странах. Но притворства в этом нет. Они очень четко разделяют, что можно в публичном пространстве, а чего нельзя, как и мы с вами далеко не все делаем публично. Если бы их поведение было лицемерием, если бы они эти пуританские нормы в действительности не уважали, это пробивалось бы в виде каких‑то похабных анекдотов, пассионарных вызывающих выходок. Но этого тоже нет.

С. К.

Вы работаете в литературном журнале. Как вы сообщаете автору, что его произведение журналу не подходит?

А. М.

Лицемер преследует корыстные цели, а я действую в интересах собеседника. Мне ничего не стоит произнести: как вы могли написать такую бездарную скучную вещь, неужели в вашей жизни не было ничего интересного? Что у вас за язык, вы вообще Тургенева читали? Мне бы за это ничего не было. Автор был бы раздавлен, а я мог бы гордиться собою, что правду-матку режу. Но эта жестокость никому пользы не принесет. Я лучше скажу, что это не в формате нашего журнала, что у нас переполнен портфель и т. д.

С. К.

Должна ли, по‑вашему, критика быть бескомпромиссной и безжалостной? Или все же стоит беречь человека, который раскрылся, рассказав о своей боли, но сделал это не так блистательно, как нам, возможно, хотелось бы?

А. М.

В своих рецензиях слабых я жалею, а с сильными, заработавшими не по заслугам, с теми, кого уже ничем не прошибешь, — могу я наконец оттянуться? Нобелевских лауреатов, скажем, жалеть не нужно, наоборот, нужно защищать от них нашего читателя, защищаться от тех, кого нам подсовывает Нобелевская премия, эта фабрика фальшивого золота. Когда Нобелевка вручается какой‑нибудь Дорис Лессинг, сбивается компас. И это дезориентирует читателя больше, чем агрессивная реклама. А что самое скверное, это уводит его от собственной литературы, где он увидел бы себя красивым и значительным. Из-за этой лживой рекламы Россию убивает эстетический авитаминоз, сейчас впору оберегать не карман, а экзистенциальную защиту читателя.

С. К.

Лицемерие рекламы вас раздражает?

А. М.

Нет, если оно не касается моего идеального мира. Когда торговцы на рынке кричат, что их товар самолучший, — это нормально, барыгам так и положено. Я прекрасно понимаю, что один стиральный порошок ничем не лучше другого, что бы там ни сообщали, а если чуть и получше, меня это мало волнует. Раздражает, когда из того же порошка пытаются сделать нечто идеальное. Когда «Давид» Микеланджело используется для рекламы часов «Ролекс». Или когда представители сферы идеального, допустим, актеры выдающегося дарования, рекламируют предметы бытового обихода, — это же кладет на них пятно, которое будет проступать сквозь Гамлетов и Джульетт. Настоящее лицемерие — это когда рекламу меняльной лавки разворачивают как большое кино, будто в банке не делают деньги, а творят историю, как это было с роликами про «Империал» (банк этот, кстати, обанкротился). Если бы я обладал правом законодательной инициативы, я бы предложил закон о запрете использования в рекламе культурных символов. Физиология физиологией, но нельзя же мочиться у стены Зимнего дворца, а образом Джульетты или Наташи Ростовой продвигать гигиенические прокладки.

comments powered by Disqus