The Prime Russian Magazine

Л. Д.

Вы видели большую часть ХХ века, фактически вся советская история прошла на ваших глазах. Что вы скажете: история СССР — это отклонение от магистральной линии, трагическая ошибка, или она была единственно возможной, неизбежной?

С. М.

Если бы не Сталин с его репрессивной политикой, то можно было бы оценить этот период положительно. Но сталинские репрессии все ломают, все портят. Я категорически к этому отношусь. Хотя в свое время я тоже почитал Сталина, считал, что это единственно возможный вариант, но потом понял. И намек отца был. Когда Сталин умер, я ходил к нему каждый день — он три дня лежал в Колонном зале. Моя жена была подругой Cветланы Cталиной, и она ходила каждый день — и мы с ней, там был отдельный вход, через который мы могли попасть туда. А потом я приехал на дачу к отцу, обедали в воскресенье. Я говорю: «Я каждый день бываю в Колонном зале». А он мне ответил: «Ну и напрасно». И эти слова меня натолкнули на мысли. Я стал думать и все хуже и хуже относиться к Сталину.

Л. Д.

Задним числом вы не можете понять смысл репрессий?

С. М.

Очень трудно понять смысл. По-моему, невозможно даже. Особенно меня потрясает, что он подписывал указы о расстреле жен тех, кого уже расстреляли. Человек пятнадцать женщин — и я их знаю, мои знакомые. Мира Уборевич, дочь Уборевича, мы с ней дружим, ее мать расстреляли. Об отце ее и говорить нечего — его судили и в ту же ночь расстреляли.

Л. Д.

Вы ведь помните историю с убийством Нины Уманской в 1943 году на Каменном мосту? Вы были в Москве в тот момент?

С. М.

Я был как раз в Вязьме в полку, не в Москве. Это мой брат Ваня, младше меня на пять лет, сглупил, дал пистолет этому Володе Шахурину, он помешанный был. Я не знал его, так, может быть, видел. Но явно это был человек ненормальный. Вы знаете, как все было?

Л. Д.

Я читал роман Александра Терехова «Каменный мост», он несколько лет назад получил кучу литературных премий.

С. М.

Да?! Да ну?! Я даже не знал. Приврал, наверное? Ваня и сейчас жив. Он, правда, не любит, когда про это говорят. Но Шахурин был его приятелем. А во время войны мы имели доступ к оружию. Но я‑то офицер был, а он‑то еще нет… Вот они гуляли вместе, и тот попросил: «Дай мне пистолет». Ваня по глупости и дал. Они шли сзади, Ваня пошел вперед. Вдруг услышал выстрелы, оглянулся — и видит: она уже лежит, а он в себя стреляет. Потом их допрашивали. Вначале следователь Шейнин — известная фамилия, детективные рассказы писал — нормально себя вел, понял, что ни с чем это не связано.

Л. Д.

То есть вы уверены, что это была бытовая история?

С. М.

В каком смысле?

Л. Д.

Про любовь, не про политику?

С. М.

Да, конечно, конечно! Потом этот Шейнин понял, что мальчишки, к этому отношения не имеют, это он, Шахурин, такой оказался; и уже было прикрыл дело — а тут говорят: от Сталина пришел приказ — наказать. И тогда он состряпал дело. Мой брат Ваня, который отдал пистолет, был арестован. А потом и младший брат, Серго, которому было 14 лет. Приехали за ним на дачу — взяли его в чем был, в трусах и в майке. Полгода сидели на Лубянке. Мама сначала ничего не знала, когда исчез с дачи сын — страшно беспокоилась: может, на речке утонул. А потом отец звонит, у нас даже вошло это в анекдот: «Не волнуйся, он в тюрьме!» В смысле — не бойся, он живой.

Л. Д.

А вы ведь были, что называется, золотая молодежь. Что это значило?

С. М.

Я не понимаю, что это значит! Нас с детства воспитывали в скромности. Самым большим преступлением дома считалось где‑то похвастаться, сказать, что я такой‑то. Это не то что даже дурной тон — такой нагоняй от отца получили бы! Говорят, это анекдот, не знаю, откуда он взялся: что отца вызвали в школу за то, что кто‑то из нас плохо себя вел и ссылался на свою фамилию, и он якобы кого‑то из нас наказывал и приговаривал: «Не ты Микоян, а я — Микоян!» Этого не было, но могло быть, в его характере.

Л. Д.

Но вам помогало, что вы Микоян?

Л. Д.

Наверное, помогало, но никогда этим не пользовался. Наоборот, я помню, заказывали билеты в театр на фамилию — и я шепотом говорил кассирше, чтоб не услышала очередь.
Это правда, что у вас был какой‑то удивительный контакт с Мао Цзэдуном?

С. М.

Это был банкет в громадном зале гостиницы на площади Тяньаньмэнь. Я в Китае оказался с отцом, но ровно в тот момент ему пришлось перелететь в Северную Корею, тоже на переговоры. А нас, меня и брата, все равно пригласили на торжественный обед. Там были круглые столы на 10 – 12 человек, и мы сидели за тем столом, где отец должен был сидеть; и там же сидели Мао Цзэдун и Лю Шаоци. И там было мясо страшно острое — почти несъедобное, а брат мой зачем‑то сказал через переводчика, что мне очень понравилось. Мао встал и сам принес мне добавки — и пришлось есть это.

Л. Д.

ХХ съезд как‑то повлиял на вашу семью?

С. М.

Вы знаете, что первое выступление с критикой было моего отца? О нем почему‑то все забывают. Видимо, они договорились, что первым выступлением, которое затронет этот вопрос, будет его. Он не назвал Сталина, но он критиковал порядки. А Хрущев сделал свой доклад не на съезде, формально съезд закончился. Потом было созвано специальное заседание.

Л. Д.

Но это все Большая История. А вы сами когда про это узнали?

С. М.

Отец дал мне заранее почитать текст выступления — и намекнул, чтобы посмотрела Светлана Сталина. Она тогда дружила с моей женой и бывала у нас часто. И я понял, что он хочет, чтобы она прочитала это — чтобы это не было ударом со стороны. И мы дали ей текст, она ушла в другую комнату, а когда вышла — сказала: «Вы знаете, ребята, самое страшное то, что это правда». Хотя там не все правда, там есть преувеличения.

Л. Д.

У вас были хорошие отношения с Василием Сталиным?

С. М.

Были, но потом мы разошлись. Он своеобразный был человек. По природе неглупый, способный, энергичный, хороший организатор. Но были недостатки — пил, во‑первых. Во-вторых, был склонен к неожиданным решениям.

Л. Д.

История про то, как он запер у себя на даче на неделю жену оператора Романа Кармена, — это правда?

С. М.

Роман сам мне это сказал! Мы с ним дружили. Встретил его случайно на улице около Большого театра, он говорит: «Ты представляешь — Вася Нину мою на неделю запер на даче, я Сталину написал письмо».

Л. Д.

Это было в порядке вещей — чужую жену запирать?

С. М.

Да нет, конечно! Дело в том, что Вася, когда был в Москве, собирал на даче гостей по примеру отца — а у Сталина каждый день бывали ужины до двух-трех часов ночи. Интересное общество собиралось — киноартисты, военные, писатели. Мы дружили, поэтому я бывал тоже. Он, правда, больше любил моего брата, я знаю. Потом отец его наказал за эти пьянки — сначала на гауптвахту посадил, а затем снял с должности начальника инспекции и отправил на фронт. Полк, который Василий создавал, он опекал, насыщал хорошими летчиками, инструкторами из Качинской авиационной школы, которых он знал. Сильный полк был. И я с ним уехал.
Я был с ним на Северо-Западном фронте. Вылеты случались, но в самое пекло не пускали. Как-то мы были на аэродроме - я и еще один летчик, остальные дежурили. И вдруг идут три бомбардировщика, «Юнкерсы». Чистое небо, им укрыться негде. Я побежал к своему самолету, тот стоял около штаба, а там был Василий Сталин. И техник мой находился около машины. Я подбегаю, а техник мне говорит: «Самолет неисправен». Ну, я молодой, что я буду сомневаться, техник говорит, это его обязанность сказать мне. Я побежал искать свободный самолет, но все были в воздухе, не нашел. Орехов, товарищ мой, взлетел. Сбили всех троих. А я не взлетел. Спустя лет 15 была встреча ветеранов. И мой техник Амиров говорит: «Помнишь, Степан Анастасыч, я сказал, что самолет неисправен? Это была неправда. Василий приказал так сказать».

Л. Д.

Когда вы выбирали карьеру в молодости, почему остановились на летчицкой? У вас был выбор?

С. М.

Выбор, наверное, был, но я с юности мечтал об авиации. Тогда, в 1930‑е годы, очень популярна была авиация. А я с детства читал книжки про полярных летчиков, про авиацию. Когда воевали в Испании, у меня были сведения об этом, помню, вырезал — в газетах появлялись фотографии Героев Советского Союза. За что им дали звание, не говорилось, но знали, что это за Испанию. Ну и Тима Фрунзе, мой друг, тоже мечтал об авиации.

Л. Д.

Как это объяснить сегодняшним подросткам? Стать летчиком — это как что? Как автогонщиком? Рок-звездой?

С. М.

Думаю, нет. Тогда авиация была в большом почете. Нам никто не объяснял. Летчики были очень популярны вообще. И фильмы, и так видели летчиков, и в газетах, и награждения за Испанию, за Халхин-Гол. Как‑то все это действовало, не знаю: я все время об этом думал, мечтал. А потом мы вместе с Тимуром Фрунзе поступили в летную школу. И я воевал, потом учился в Академии Жуковского — и 26 лет был летчиком-истребителем.

Л. Д.

Когда началась космическая программа, вы не хотели попасть в космонавты?

С. М.

Нет, не стремился . Главным образом потому, что знал: это страшно долгая подготовка, а потом неизвестно, полетишь или нет, при этом не летаешь уже практически, теряешь навыки. Но вот Жора Береговой пошел - мой товарищ, мы десять лет работали в одном отделе, потом он был моим подчиненным.

Л. Д.

Вы не завидовали ему, что он все же слетал в космос?

С. М.

Мне было достаточно того, что я летаю на испытания.

Л. Д.

Летчики и инженеры-ракетчики, занимавшиеся космосом, – в чем вообще была между ними принципиальная разница? Вы ведь занимались и тем, и тем.

С. М.

Мы пересекались по делам, но по духу мы разные. Мы вообще считали, что летчик должен быть на борту, а они больше рассчитывали на автоматику. Причем тогда же – они это заронили в космические дела. У них был такой закон, что любой космический аппарат, прежде чем полететь с человеком, должен два раза слетать без человека. Но это сразу уменьшает количество возможностей. На самом деле участие человека повышает надежность, улучшает систему. Есть риск, конечно, потерять пилота. Но эта практика, когда все в автоматике, – а человек тогда зачем? Вот американцы шли по пути человека.

Л. Д.

Вы участвовали в работе комиссии, расследовавшей гибель Гагарина, — и, по сути, официальное заключение было сделано по вашей версии. Но сейчас в общественном сознании доминирует версия Алексея Леонова — что был второй самолет, который опрокинул гагаринский спутной струей и скрылся.

С. М.

Не знаю и не верю. Я сам летал, бывает так, что когда попадаешь в спутную струю, выбрасывает, но в штопор это не переходит.

Л. Д.

Но Леонов говорит, что знает имя.

С. М.

Ну, летал там Су-11 из ЛИИ. Я говорил про это с Леоновым, я с ним не согласен. Эту теорию — что Гагарин и Серегин столкнулись с шаром-зондом или из‑за него вошли в штопор, — это я выдвинул. Я не говорю, что это так, но другую версию просто не могу придумать, потому что ни с того ни с сего уйти в штопор для самолета МиГ-15УТИ… И в постановлении правительственной комиссии так и записали — что вошел в штопор, пытаясь уклониться от шара-зонда. Это может быть, этого нельзя исключать.

Л. Д.

А из старшего поколения вы хорошо знали Ворошилова?

С. М.

Мы дружили с Тимуром Фрунзе, а он же с сестрой Таней жил у Ворошилова, тот был их опекун; и с сыном Ворошилова, он, правда, старше меня на восемь лет. И поэтому я бывал у них на даче. А Ворошилов меня знал с пеленок. Отец отправил маму меня рожать к ее родителям в Тифлис, и так получилось, что Ворошилов, который был командующим, ехал поездом в Ростов, где работал отец, — и взял нас с мамой в свой поезд. И меня на руках укачивал Ворошилов. А встречал меня Буденный — он меня нес до машины. И еще Орджоникидзе тоже там был, он знал меня с детства, приезжал к нам на дачу, играл с нами. Они с отцом дружили. Отец называл друзьями Орджоникидзе, Кирова, Куйбышева и Рудзутака.

Л. Д.

Как так получилось, что ваш отец дольше всех продержался из того, сталинского, Политбюро, до 1965 года?

С. М.

В первую очередь надо сказать, что он никогда не входил ни в какие группировки. Никогда не рвался вверх, как правило, отказывался, когда предлагали какой‑то пост. Но роль играл довольно большую. Сталин его серьезно нагружал работой, во время войны особенно. Именно ему вдруг решил в войну поручить организацию алюминиевой промышленности. Отец говорит: «Я с этим не справлюсь, это не мое». — «Ты со всем справишься», — ответил ему Сталин. Он его использовал на сто с лишним процентов. Столько задач, сколько он имел во время войны, по‑моему, не было ни у кого больше в Политбюро. И это знали все, и многие его уважали за такую работоспособность.

Л. Д.

Вы провели детство прямо в Кремле, когда там еще жили члены Политбюро. Что это была за жизнь?

С. М.

Обычная жизнь, просто квартира в Кремле. Если гости, надо было пропуск выписывать.

Л. Д.

Прямо в Cпасскую башню проходили?

С. М.

Нет, где Троицкая башня, у Манежа, была будка, пешеходный проход, там ходили. Мама должны была звонить коменданту. Помню, ребят пригласил человек десять из класса, стенгазету делали. В 1930‑е годы в Кремле было очень много детей — жили шоферы, обслуживающий персонал. Я хорошо помню, потому что был в гостях у одного сына шофера. Когда много ребят — интересно. Были детские бои на пустыре А потом их всех выселили, после убийства Кирова. Но семьи Политбюро еще оставались — а потом и они переехали.

Л. Д.

И там время от времени мог появляться Сталин?

С. М.

Ну мог, да. Мне рассказывали, что однажды, когда мы с братом были еще совсем маленькие, мы шли, а навстречу нам Сталин и Ворошилов. Мы сначала поспорили — кто Сталин, а кто Ворошилов, а потом остановились и спрашиваем: «Ты кто?» И Сталин говорит: «Я Ворошилов». А мы ему: «Не-е-ет, ты Сталин!» А он жил тогда напротив нашего дома, мы из окна смотрели, как за ним машина приезжала. А потом он переселился туда, где дворец. Я там бывал потом, когда там жили Вася и Светлана, я к ним заходил. Там был вход на второй этаж — сразу с улицы. Холл и несколько комнат Василия и Светланы, а дальше коридор и покои Сталина.

Л. Д.

А вы поддерживали отношения с Ворошиловым, Молотовым, друзьями семьи после 1953 года?

С. М.

С Молотовым виделся несколько раз, когда он уже был на пенсии. Я приехал в Жуковку, там дачный поселок. Вижу — Молотов идет с Полиной Семеновной: «А, Степа!» А мы в Кремле жили рядом, они с детства меня знали. Ну и Полина Семеновна пригласила меня обедать. Потом стала расспрашивать про моих братьев, кто где. «А Алеша где?» Я и говорю шутя: «А Алеша у нас оккупант». В это время были чехословацкие события, а он командир корпуса, высадились там. Помню, он жил во Львове и к нему приехал мой другой брат — а того нет, он с корпусом улетел в Чехословакию. И оттуда звонит к себе домой, а у него дома Ваня, спрашивает: «Алеша, а ты где?» — «А я в дерьме», — отвечает Алеша, имея в виду то, что он вынужден в этом участвовать. Ну и вот я в шутку говорю Молотовым, что он оккупант. А Молотов мне: «А тебе что ли не нравится, что мы так с Чехословакией обошлись? Так и надо с ними!» А потом прошло несколько лет. Мы с ним встречаемся у зубного врача в кремлевской поликлинике на Сивцевом Вражке. И вдруг Молотов меня спрашивает: «Степа, а помнишь, ты тогда был недоволен? Но теперь ты понял, что все правильно?» Я ответил: «Правильно, но люди при этом не очень довольны тем, что мы делаем». — «Ну, это, — говорит, — потом поймут!»

comments powered by Disqus