The Prime Russian Magazine

Е. К.

В разговоре с Вернером Херцогом вы как‑то заметили, что Запад выстраивает сложную систему, однако люди, работающие в ней на правах частей механизма, как раз просты, тогда как на Востоке система очень простая, но люди, наоборот, сложнее.

М. М.

Да, это правда, но это скорее относится к прошлому, доинтернетному прошлому. В сложной системе человек быстро превращается в винтик, выполняющий свою незамысловатую функцию. В восточном же обществе — например в афганской или иранской деревне — система очень простая, и каждому человеку приходится учиться справляться с множеством проблем, поэтому и люди больше всего умеют, и от этого они более сложносочиненные, что ли, но это разница цивилизаций. Чем больше распространяется Интернет, чем активнее люди путешествуют, тем более гомогенным становится мир. Сейчас я бы не стал говорить о западных и восточных странах, мне кажется, логичнее использовать термины «развитые» и «развивающиеся». Да, безусловно, на Востоке больше развивающихся стран, чем на Западе. Но глобализация все больше стирает это разделение на Восток и Запад. Основное противостояние сейчас — между человеком и системой, страны как таковые уже не столь важны. Вот вчера было 11 сентября, я вспоминаю события двенадцатилетней давности и то, как они изменили мир: нет ни одного аэропорта, в который теперь спокойно можно пройти. Одна трагедия всколыхнула весь мировой страх человечества, привела к усилению полицейского контроля, развязала две войны… Таков итог глобализации: любое событие в итоге аукнется каждому, 100 лет назад такого нельзя было представить. Дихотомия «Восток / Запад» больше не работает — мировая система влияет на жизнь любого простого человека. Например, просыпаешься утром, а цена на хлеб выросла из‑за какого‑то катаклизма, случившегося в другой части света. Если, например, сейчас все‑таки начнется война с Сирией, это ударит по всем.

Е. К.

Допустим, что разделение на Восток и Запад устарело, но вы лично как режиссер развивались под влиянием западного кинематографа, вы как‑то говорили о влиянии Феллини, Бергмана…

М. М.

Да-да. Но я так же восхищаюсь Тарковским или Сатьяджитом Раем — кинематограф не может делиться на Запад и Восток, это искусственные границы. Ну вот спросите меня, нас создал Бог или природа? По мне, это все домыслы, факт же состоит в том, что мы пришли в этот мир. Восток и Запад — просто выдуманные концепты, так же как, например, и современные государственные границы, которые были совсем другими 100 лет назад и, я думаю, сильно изменятся через еще 100 лет или даже раньше. Что касается России, то она, насколько я успел заметить, скорее принадлежит Востоку. Не так, как Иран или Китай, по‑другому.

Е. К.

Ваши фильмы часто одновременно и документальные, и художественные, это отражение приверженности cinéma vérité?

М. М.

Это вообще особенность иранского кино, я бы назвал этот жанр «поэтическим реализмом» — нечто между реализмом и сюрреализмом. Это связано с историей Ирана: наше кино чаще всего старается говорить о проблемах в обществе, нередко о чем‑то обыденном, и использовать непрофессиональных актеров. Я не приверженец никакого направления, но предпочитаю реализм, при условии, что он поэтический. Я считаю, что очень важно сохранять баланс между вымыслом и правдой — то есть с точки зрения реализма ноги должны стоять крепко на земле, а поэтический вымысел — это когда руки тянутся к небу, как дерево, корнями уходящее в почву, а верхушкой — высоко в облака. Это и есть формула кино для меня.

Е. К.

Вы один из самых плодовитых режиссеров мира. Как вам это удается и как вы, например, находите финансирование?

М. М.

На самом деле все очень просто. Я действительно очень много работаю — как проснусь и часто до глубокой ночи. Многие из написанных мной сценариев еще даже не реализованы. Искать деньги на съемки мне довольно сложно, поэтому часто я снимаю с мизерным бюджетом или вообще без оного. Я как‑то подсчитал, что с бюджетом последнего фильма Куросавы я бы в Иране смог сделать 140 фильмов. Я снимаю задешево, и это одна из причин моей, как вы говорите, плодовитости.

Е. К.

Кроме этого, вся ваша семья работает в кино — в кинодоме Махмальбафа, то есть вы можете полностью снять и смонтировать фильм в своем кругу?

М. М.

Да, в общем‑то, все члены моей семьи (жена Марзие, дочери Самира и Хана, сын Мейсам) могут и писать, и режиссировать, быть операторами и монтажерами, хотя для более крупных проектов, конечно, я приглашаю и других профессионалов.

Е. К.

Вы как‑то говорили, что кино для вас не самоцель, а средство. Средство для чего?

М. М.

Уменьшение страданий и боли в мире — это и есть цель. Я не понимаю и не принимаю искусство для искусства, по моему мнению, искусство должно служить человеку. Как можно в мире, полном войн, нищеты, голода, заявлять, что искусство создается ради искусства?

Е. К.

Вы считаете, что страдания и борьба необходимы для настоящего творчества?

М. М.

Нет, вовсе не обязательно проходить через то, через что прошел я, — тюрьму и пытки. Просто если любишь Человека и сражаешься за него, у тебя всегда найдутся враги и противники. Я очень рано это испытал на себе — и тюрьму, и покушение на убийство (на съемках фильма Махмальбафа в Афганистане взорвали бомбу. — Примеч. ред.). Я долгое время жил в нищете, а сейчас уже много лет нахожусь в вынужденной эмиграции, но, оглядываясь назад, понимаю, что когда ты действительно борешься с темнотой, все эти проблемы неизбежны.

Е. К.

И все же как опыт пыток влияет на творчество?

М. М.

Тот, кто никогда не видел войну, не может хорошо снять фильм о ней, кто не оказывался в тюрьме, не может прочувствовать боль заключенного и рассказать об этом. Тот, кто всегда жил в комфорте, может написать разве что любовную историю.

Е. К.

Иранское кино расцвело и прославилось именно в 1980‑х годах, сразу же после исламской революции. Это была реакция на политический террор?

М. М.

Да, это одна из причин. Кроме того, тогда же иностранные фильмы попали под запрет и пришлось развивать собственный кинематограф. Местных фильмов банально стали больше снимать. Страна стала абсолютно закрытой, и чтобы понять, что там происходит, люди в мире стали интересоваться и смотреть иранское кино — так оно и стало до известной степени мировым. Иранские режиссеры понимали это и старались делать фильмы, понятные в любой стране. В последние же десять лет цензура так ужесточилась, что многим режиссерам пришлось покинуть страну, а молодым и вовсе не дают снимать, поэтому сейчас кино в Иране пришло в упадок.

Киновед и фестивальный отборщик АЛЕКСЕЙ МЕДВЕДЕВ по просьбе PRM выбрал пять главных фильмов Махмальбафа

Е. К.

Вы сняли в 2002 году документальный фильм «Афганский алфавит», и это привело к изменению закона о беженцах, в итоге полмиллиона детей афганских беженцев смогли ходить в школу в Иране.

М. М.

Да, собственно ради таких вещей я и снимаю кино. Сегодня у 99 % режиссеров вообще нет никакой цели — фильмы развлекательные или сюрреалистические и совсем ни о чем. Их снимают просто так. Даже большинство фестивальных фильмов непонятно для чего сняты. Когда я хочу снять фильм, я задаю себе два вопроса — что хочу сказать и как хочу это сказать. Большинству режиссеров просто нечего сказать, и они стараются делать красивое кино — искусство ради искусства, как Годар, например.
Сатьяджиту Раю вот есть что сказать. Вуди Аллену в иных фильмах есть что сказать, но далеко не во всех. В каждой стране, наверное, можно найти несколько таких режиссеров. Нужен жизненный опыт, нужно знание искусства, но самое важное — это стремление к созиданию. Вот вы каждый день нуждаетесь в сне, воде, еде, а режиссер должен так же испытать голод по кино. Например, некоторые женщины не могут представить свою жизнь без детей — так же и режиссер не может не снимать. Он ощущает бесконечную потребность творить, которая даже иногда затмевает потребность в сне или еде. Если же такой жажды нет, то и браться не стоит, все равно при таком подходе до конца ничего не довести. Кино как поэзия: поэту много не нужно — ручка да бумага, так и хорошему режиссеру достаточно небольшой кинокамеры.

Е. К.

Вы же никогда сами не учились режиссуре, зачем вы пошли в кино?

М. М.

Можно пойти в киношколу, там вас научат, как снимать фильмы, но для того чтобы было, о чем их снимать, нужен жизненный опыт, причем не всякий опыт, а именно тот, который помогает понять боль. Когда меня посадили в тюрьму, мне было 17 лет, я стал очень много читать, потом писать рассказы, и один из них уже после революции экранизировали. Я посмотрел и убедился, что режиссер фильма ничего из того, что я написал, донести не смог. Тогда я решил, что сам буду снимать фильмы по своим сценариям. Да, я формально ничему не учился, зато очень внимательно прочел около 400 книг о кино, выписал и запомнил из них самое ценное. Большинство людей не обладают таким терпением и самодисциплиной.

Е. К.

Что привело вас к идее создания собственной школы?

М. М.

Моя дочь Самира бросила школу в 14 лет — ей не нравилась вся эта пропагандистская чушь. И я прямо на дому организовал маленькое учебное заведение, где учились мои дети и дети некоторых друзей. Они изучали и кино, и изобразительное искусство, или, например, просто учились ездить на велосипеде.

Е. К.

То есть вы против современной школьной системы как таковой?

М. М.

Абсолютно! Школа — это идеологическая машина, она заставляет детей учить то, что им вовсе не нужно и к тому же неинтересно, все сводится к заучиванию каких‑то формул и получению оценок. Я считаю, есть обязательные вещи — писать, читать, обращаться с компьютером, знать иностранные языки, но все остальное должно соответствовать интересам ребенка и быть его выбором.

Е. К.

Вот вы часто говорите о вине Ахмадинежада, а что вы думаете о роли США в этой истории?

М. М.

Я считаю, что, когда мы выбираем президента, он должен грамотно управлять страной, а не наживать ей врагов. Именно при Ахмадинежаде ввели санкции, а не при Хатами, поскольку Хатами был разумным миролюбивым президентом и стремился к диалогу цивилизаций. Ахмадинежад же только усугублял рознь. Я надеюсь, что при Роухани ситуация изменится к лучшему, и, по‑моему, за введение санкций вина полностью лежит на Ахмадинежаде и Хаменеи. Но Америка, конечно, тоже не без греха: ее правительство возомнило себя мировой полицией — напало на Ирак, завязло в Афганистане. Россия тоже играет не лучшую роль в отношениях с Ираном — поддерживает исламистский режим. Если произойдет революция, то власть снова станет прозападной и Россия окажется в проигрыше. Я считаю, что стратегически России невыгодно поддерживать диктатуру мулл, ей лучше выступать за иранский народ и его стремление к демократии. Вместо этого Путин поддерживает Хаменеи и Асада, то есть фактически убийства множества людей в Сирии…

Е. К.

Вообще‑то сегодня именно Путин поспособствовал предотвращению новой войны, разве нет?

М. М.

Да, это правда, я тоже против вторжения и войны в Сирии, но дело в том, что я против всех войн — в том числе и войны Асада с сирийским народом. Если бы Россия и Иран не поддерживали Асада, сейчас, возможно, в Сирии уже было бы демократическое правительство. Я против и нападения Америки на Сирию, и поддержки Асада со стороны России — это все же продолжение холодной войны.

Е. К.

Хорошо, но если, предположим, в Иране произойдет радикальная смена власти и он станет прозападной страной, как во времена последнего шаха, — по‑вашему, это то, что нужно?

М. М.

Я не считаю западные установки панацеей, но я за установление демократии с честными выборами, признающей права человека. Сейчас подавляющее большинство стран нарушают права человека. Все это относительно, конечно, но положение в Иране в этом отношении — одно из наихудших.

Е. К.

Вы недавно были на кинофестивале в Иерусалиме, и многие академики и деятели искусства написали открытое письмо, порицающее ваш визит в страну, — из‑за ситуации с Палестиной.

М. М.

Послушайте, до Израиля я был в России, что вовсе не означает, будто я поддерживаю политику Путина. Я режиссер и именно в этой роли посещаю все кинофестивали, какое отношение они имеют к правительству стран? Я и в Нью-Йорке был на кинофестивале, когда еще Буш был президентом, хотя я и абсолютный противник вторжения в Афганистан. А на фестивале в Иерусалиме, в частности, показывали фильмы палестинских режиссеров — на мой взгляд, это возможность для диалога между израильтянами и палестинцами и это помогает понять друг друга. Это не значит, что я поддерживаю политику Израиля, я могу участвовать в фестивале и одновременно критиковать политику страны.

Е. К.

Ваш последний фильм «Садовник» — документальная лента о религии бахаи и гонении на ее последователей в Иране. Вы же сами выросли в очень религиозной мусульманской семье. Во что вы верите сейчас?

М. М.

Спокойствие, радость, дружба, здоровье — это и есть моя вера. А грех — это, по‑моему, борьба против них. Неважно, кто нас создал, Бог или природа, мы просто должны уважать друг друга.

comments powered by Disqus