The Prime Russian Magazine

Ю. К.

Помню из курса зоопсихологии, что у животных в зависимости от того, где они живут, могут появляться свои игровые пристрастия. В частности, проводилось исследование игр ворон Московского Кремля — они каким‑то особенным способом скатывались с церковных куполов. Откуда взялась идея, что у людей, живущих на довольно небольшой территории, также имеется своя игра?

В. П.

В книге есть эпизод про важный уровень игры — проект. Проект невозможно выдумать — его можно только найти, примерно как в лесу находят грибы. То есть ты примерно знаешь, что грибы где‑то в лесу обязаны быть, но никаких конкретных вешек нет. История была такая: я поехал к Юле Шахновской в гости, и она мне показала катакомбы под поселком Яблоневый сад.1 Я погулял по этим подземным коридорам, а на следующий день сын рассказал мне про ролевую игру Dungeons&Dragons. Она существовала еще до того, как появились компьютеры, играли в нее при помощи карточек и кубиков примерно так же, как играют в мафию: садились за стол, бросали кости и распределяли между собой роли, а происходило действие игры в подземельях. Когда я услышал о Dungeons&Dragons, у меня все замкнулось — игра и подземелья. И захотелось посмотреть на все, что происходит в катакомбах под рублевскими поселками, как на игру.
В этом смысле Рублевка — некое условное место. В книжке упоминается и княжество Монако, которое тоже своего рода филиал Рублевки. Но хотя место и условное, понятно все же, что люди там живут не так, как в любом другом.

1

Отец Шахновской, Василий Шахновский, — один из руководителей компании ЮКОС. Речь идет о поселке, где жили также Михаил Ходорковский и Платон Лебедев.

Ю. К.

Почему существует такое четкое разделение между жителями Рублевки и всеми остальными? Ведь вот в Италии нет большой разницы в образе жизни жителей Портофино и, предположим, рабочего пригорода Турина — и те и другие садятся ужинать в восемь вечера и едят одну и ту же пасту, просто у кого‑то денег больше.

В. П.

Есть такой британский исследователь Орландо Файджес, он написал множество книжек про русскую культуру, в том числе Natasha's Dance: A Cultural History of Russia. Заглавие книги отсылает к тому эпизоду в романе Толстого, где Наташа приезжает к бедному дядюшке после охоты и вдруг танцует русский танец — да так, что тот удивляется, откуда у юной графинюшки такое чувство простого народного танца. Орландо Файджес описывает всю историю русской культуры от Петра как раскол между условной элитой и всеми остальными. И утверждает, что этот раскол значительно более сильный, чем в Европе, потому что в России богатые и бедные даже говорят на разных языках. Они и едят разное, у них совершенно не совпадает опыт. Французский крестьянин ест те же паштет и сыр, пьет то же вино, что и французский аристократ, — отличается, быть может, только марка вина. А возьмите, например, меню любого рублевского ресторана и зачитайте его на автобусной остановке где‑нибудь в Бирюлеве — вас же побьют. То есть рублевское гетто легко выделяется — и всем очевидно, где оно находится.

Ю. К.

Каждая игра отражает свое время. Когда появилась рублевская игра?

В. П.

В том виде, в котором я ее описываю, это история новейшего времени. Я бы сказал, что она началась в 60‑х, когда появились разные стратегии вместо единого социального лифта для всех, как это было до Октябрьской революции и даже при Сталине. До 1917 года социальный лифт был понятен: ты служишь царю и продвигаешься вверх. Это ничуть не изменилось и после революции, только царь назывался Сталин. А в 60‑е годы появляются разные другие социальные лифты. Вот, например, ты играешь на виолончели и не потому становишься кому‑то важен, что ты рабоче-крестьянский музыкант, а потому, что тебя считают великим музыкантом во всем остальном мире. Это, видимо, свидетельствовало о некотором ослаблении режима, когда он уже не мог больше все сам контролировать. И по времени это все произошло примерно в 60‑е годы, тогда же начали появляться компьютеры и информационные технологии.

Ю. К.

Первыми игроками в рублевской игре были политики?

В. П.

Сложно сказать — ведь когда ты находишь какую‑нибудь компьютерную игру, Oblivion, например, ты же не знаешь, кто был первым в Сети игроком.

Ю. К.

Тем не менее мы знаем, кто был ее создателем.

В. П.

Создание игры — лишь формализация того, что люди и так делают. На каком‑то этапе люди придумывают ролевую игру, а ее создатель — это тот, кто ее нарисовал, сделал движок. Но появилась‑то она раньше.

Ю. К.

Вы наблюдали вблизи различные политические потрясения с участием большого количества людей. Присутствует ли в революции игровой элемент?

В. П.

Безусловно. Я вообще в сегодняшней российской политике, да и не российской тоже, собственно политики вижу очень мало. Никто же ведь не решает в действительности вопросы управления городом, государством или вопросы мира и войны, которыми занималась политика в классическом понимании. В том‑то и штука, что люди преследуют какие‑то совершенно иные цели. Принято думать, что политики ставят цели типа личного обогащения, но когда общаешься с миллиардерами, понимаешь, что они делают что‑то другое. Петру Авену все равно, четыре с половиной миллиарда у него числится где‑то там по «Форбсу» или пять. Конечно, если бы их стало два, он бы расстроился, но ведь дело же не в этом. Дело в некотором структурировании своего времени, в получении определенных ощущений — радости, страха, волнения, азарта, что совпадает с целеполаганием игр. При этом у деятельности играющих людей есть некоторые официально заявленные цели, но они несущественны. То есть мы играем в салочки, но цель не в том, чтобы я дотронулся до тебя, — это никому не надо. А надо нам всем бегать и орать — потным, счастливым, веселым. То есть официально заявленная цель не есть настоящая цель — этим игра отличается от хозяйственной деятельности человека. Вот, например, если я ращу поросенка, то потом убью его и съем. Или нефть качаю — накачаю и продам. То есть цель объявлена и совпадает с настоящей. А в игре — нет. Поэтому я полагаю, что у политиков объявленные цели — это не то, чем они в действительности заняты. На самом деле они структурируют время и получают те эмоции, которые создают иллюзию жизни: азарт, радость, страх.
Вообще, как только мы проходим первый уровень пирамиды Маслоу, тут игра и начинается. Да даже и на первом уровне — потому что бедные люди, сидящие у телевизора, получают эмоции оттуда, переживая из‑за того, что Маша полюбила Петю, ну и так далее. Отличие люмпенов от элиты заключается в том, что люмпены получают эмоции пассивно — из телевизора. А элита — это люди, которые такие эмоции получают активно, догадавшись, что к монитору можно подключить джойстик и самому гонять этих персонажей по экрану.

Ю. К.

А как на инструментальном уровне в политику проникает игра? Например, предвыборная кампания Навального во многом отвечала принципам геймификации.

В. П.

Это происходит из‑за того, что люди делают все так, как умеют. Такой уж люди, работающие на кампанию Навального, имеют опыт. Это сравнимо с тем, как журналист, какую бы газету он ни делал в России, делает все равно «Коммерсантъ» — потому что или сам там работал, или его друзья работали. И никакого другого способа делать это он не знает. Ему говорят делать газету для люмпенов, и он делает «Коммерсантъ» для люмпенов. А уж когда человек придумывает, что можно действовать не в парадигме газеты «Коммерсантъ», а в парадигме журнала Time Out, то он уже почти что гений по имени Илья Ценципер и открывает новый мир. Вся компьютерная культура для любого молодого человека — естественная среда обитания, овладение навыками работы в Интернете начинается с игр. Ну и с порно. Порно обучает делать что‑то интимное напоказ — довольно забавно проследить, откуда идут абсолютно культурные вещи. Например, группа Femen: то, что они делают, это же жанр порно, называется флешинг. И этот способ общаться, о котором вы говорите, основывается на компьютерных играх. Благодаря этому способу, кстати, создается ощущение, что все происходит не всерьез, что можно, достигнув какого‑то уровня игры, сохраниться. Ты, Навальный, уже был народным героем, сходящим с поезда из Кирова, и сохранился на этом уровне. И когда у тебя будут в дальнейшем какие‑то неудачи, ты сможешь возвращаться на этот уровень и с него начинать игру снова. Это несколько сомнительно, но такое ощущение, равно как и то, что все играют каждый за себя, хотя вроде бы и вместе, в политике сегодня присутствует.

Ю. К.

Но, по‑вашему, игра — это зло или благо? Есть же термин «игровое заблуждение», то есть злоупотребление играми для моделирования реальных ситуаций. Иначе говоря, кризис произошел в том числе и потому, что банкиры заигрались.

В. П.

Расценивать игру как зло или благо невозможно. Дождь — это зло или благо? Смотря в каких обстоятельствах. Игра — это способ существования людей, который возник еще до того, как возникли люди.

Ю. К.

Когда игры перестали быть уделом маргиналов, а стали способом существования элит?

В. П.

Если мы считаем детей маргиналами, то это происходит по мере их взросления. За детьми — будущее, а они играют все время. До какой степени хорошо, что и взрослые играют тоже, не знаю. Понятно, что интеллектуальные люди стали играть значительно больше, чем в 40‑е, например, годы. Однако и тогда играли — посмотрите хотя бы на дачную жизнь в фильме Михалкова «Утомленные солнцем»: мы каждый день играем в футбол. Все время ведь были какие‑то игры.

Ю. К.

Ведет ли игра к инфантилизации мышления?

В. П.

Это ложное впечатление. А что мы вообще называем инфантилизацией?

Ю. К.

Непонимание ответственности?

В. П.

К непониманию ответственности игра ведет, но ведь во многом благодаря играм вырос сам уровень понимания ответственности. Бенвенуто Челлини преспокойно пишет о том, что, сделав лучшую в мире солонку, вышел на улицу, поссорился с каким‑то человеком и убил его. В тот же вечер ему пришлось покинуть Флоренцию. Ответственности за убийство почти не было — надо было лишь ­уехать. Человек в убийстве открыто признавался. Так было и в 30‑е годы — тот же ГУЛАГ. Посылали людей на смерть, а никакой ответственности не чувствовали. Когда люди начинают играть, они все эти ощущения переносят в область «понарошку», и когда что‑то происходит на самом деле, это становится куда более значимым. То есть, если ты хочешь разбить 250 танковых дивизий, можешь пойти и поиграть в войну. Но если ты поцарапал автомобиль соседа во дворе, то это кошмар, это великое событие. Я думаю, что как‑то так это работает, что люди стали более нежными. Из-за игр не в последнюю очередь почти исчезла охота. Разве сегодня женщины охотятся? А во времена Наташи Ростовой с удовольствием загоняли волков.

Ю. К.

В 90‑е годы все были зациклены на виртуальной реальности, а сегодня этот термин явным образом устарел. Очевидно, что игры уже не подменяют, а каким‑то образом меняют реальность.

В. П.

Да просто сама реальность стала куда более шаткой вещью. Еще 20 – 30 лет назад было ясно, что если я занимаюсь сексом с другой женщиной, то изменяю жене. А если я рассматриваю порнографический журнал, то я жене не изменяю. Сегодня все не так уж очевидно. А если это происходит в компьютере, если это все действует и мне отвечает, если на меня нацеплены провода, которые позволяют испытывать определенные ощущения? Тогда какой я муж — верный или неверный?

Ю. К.

Игры становятся все более динамичными, а рублевская игра — это игра, что называется, вдолгую. Не представляется ли она сегодня чересчур архаичной?

В. П.

Скорее да. Хотя в ней и есть большая степень достоверности. Это как разница между компьютерами и самолетами: если бы разработчики самолетов позволили себе ту же степень надежности, которую позволяют себе разработчики компьютеров, то мы бы сейчас летали в космос со скоростью, превышающей скорость звука, только падали бы при этом. Самолеты все же иногда падают, но на порядок реже, чем компьютеры зависают, потому что в самолетостроении допустим иной процент возможного брака. Так и игра на Рублевке — пусть она и подобна компьютерной, но она на порядок ближе к реальной жизни.

Ю. К.

Кто может ввести человека в рублевскую игру? И как это происходит? Как красная церемония у Пелевина в Empire V — пристегивают к креслу и дают попробовать баблос?

В. П.

Это посвящение похоже на магические и религиозные ритуалы, а возможно, и на церемонию, описанную Пелевиным. Когда умирает патриарх русской православной церкви, то епископы собираются, чтобы выбрать нового. На самом деле они собираются не для того, чтобы проголосовать, — они ждут чуда. Должен быть знак. И чудо происходит, когда они оказываются все вместе в одной комнате. То есть должны быть выполнены некие магические условия, а потом может что‑то произойти или не произойти — это уже ни от кого не зависит, благодатный огонь сходит, но его никто не может контролировать, и в это верит такое большое количество людей, что это становится фактом реальности.

Ю. К.

Могут ли участники рублевской игры менять ее правила?

В. П.

Конечно, и в этом ее смысл. Главный способ существования в этой игре — постоянно придумывать новые и новые правила. Есть некоторые способы, которые я описываю в книжке, как заразить людей любой новой модой, например пить кофе не из круглых, а из квадратных чашек. И те, кто не успел поменять чашки, когда это набирает некоторую критическую массу, превращаются в проигравших, лохов, и отправляются на предыдущий уровень. Людей, которые все время обновляют правила, очень много, и обновление происходит очень быстро, так что следить за ним можно только живя этой жизнью здесь, на Рублевке. Если вы пытаетесь следить за этими изменениями по журналу Tatler, то вы в лучшем случае узнаете правила позапрошлого месяца: пока репортер набредет на тренд, пока напишет текст, пока его отредактируют, пока выйдет номер. То есть вы будете в курсе, но с приличным отставанием. И все это видят, все понимают, что вы не в контексте, — это на прошлом уровне все плавали под водой, а сейчас бал, а вы явились на него в ластах и с маской. Соответственно, вы не в игре, а только пытаетесь в нее войти. Но войти извне можно только на самый первый уровень — никто вам не даст войти сразу на двадцатый.

Ю. К.

Когда закончится рублевская игра и кто в ней победит?

В. П.

Игра закончится примерно так же, как заканчиваются компьютерные игры. Шейх Ямани, создатель ОПЕК, сказал, что каменный век завершился не потому, что кончились камни, а нефтяной век завершится не потому, что кончится нефть. И век рублевской игры окончится не потому, что кто‑то выиграет. Просто люди постепенно перестанут играть в эту игру и начнут играть в какую‑то другую. Что происходит сейчас на Рублевке? Активные игроки накупили домов где‑то в Нормандии или в Швеции — даже не на Лазурке. Они уезжают, продают свои дома, их покупают бухгалтеры «Газпрома» из Когалыма, которые копили всю жизнь, мечтали о Рублевке, приехали наконец сюда — а это уже никому не надо. И это уже просто дача, которая почему‑то стоит в тысячу раз дороже, чем она стоит на самом деле. Подобная история случилась в Гамбурге. Там строили самый технологичный морской порт — прорыли каналы, возвели многоэтажные склады, чтобы морские суда можно было разгружать на разных уровнях. Строили, а когда в конце концов построили, где‑то в другом месте изобрели контейнер. И не стало необходимости разгружать морские суда так, как это было задумано в Гамбурге. Порт стал никому не нужен. Теперь там можно делать что угодно — устраивать выставки, ставить спектакли, гулять по крышам и сидеть свесив ноги, только не использовать его по назначению. И на Рублевке та же история — понастроили всего: ресторанов, магазинов. Все это никогда не доводится до конца, потому что появляется что‑то новое и уже построенное вдруг теряет смысл. Идеальный в этом смысле символ России — Коломенский кремль. Его возводили много веков, но когда завершили, выяснилось, что изобрели пушки и круглую стену больше строить не надо, а нужна пятиугольная, и это все опоздало — пользоваться можно, но довольно бессмысленно. Также и Рублевка — постепенно она превратится в некое подобие автомобиля Ferrari, на котором стоит ограничитель, не позволяющий ездить быстрее 60 км/ч. Наверное, тогда и закончится рублевская игра. И вряд ли кто‑то будет мнить себя ее победителем.

Ю. К.

Как понять, что ты вышел из игры?

В. П.

Просто: когда умер.

comments powered by Disqus