The Prime Russian Magazine

А. Ю.

Рассуждения о различиях коммунизма и капитализма часто вращаются вокруг того факта, что коммунизм — по крайней мере в теории — всегда был готов предложить обществу заманчивую идею будущего, в то время как капитализм сосредоточивался на требовании момента. Тем не менее современный капитализм, как кажется, не может игнорировать философию и практический опыт социалистических режимов. Способен ли капитализм сегодня сформулировать некий аутентичный «смысл жизни»?

А. Б.

Созданная в XX веке коммунистическая модель, для определения которой вполне подойдет оксюморон «государственный коммунизм», в постреволюционный период подвергла радикальному переформированию все компоненты настоящего: это нашло отражение в кровавом процессе обобществления собственности и дальнейшем подчинении развития общества прессу государственной бюрократии. В конечном итоге произошла консервация форм: движение общества в будущее было остановлено. С этой точки зрения слово «коммунизм» в социалистических государствах было не более чем фетишем, так как постоянно предрекаемая «трансформация» социализма в коммунизм никоим образом не соответствовала реальному состоянию общества. В определенный момент стало ясно, что государство, действующее в основном путем террора, представляет собой лишь форму защиты настоящего и лишено способности придать реальные очертания будущему, связанному с социальной эмансипацией. Единственная попытка воплотить в жизнь «переход» от социализма к коммунизму была предпринята в рамках культурной революции в Китае. Ее суть заключалась в беспрецедентном освобождении коллективной политической энергии в среде рабочих и учащейся молодежи. Известно, что целью Мао был прямой скачок в коммунизм в обход периода долгого строительства. Речь шла о «погашении» консервативной инертности партии-государства путем выставления этой структуры под шквал атак со стороны бунтующих масс. Эта колоссальная антреприза в итоге завершилась провалом — с одной стороны, из‑за скрытого сопротивления самой партии и военной элиты, с другой — из‑за ставшей тогда очевидной интеллектуальной и политической анархии. Но именно эту идею следует принять за отправную точку рассуждений о новом коммунизме — подобно тому, как Ленин отталкивался в своих размышлениях от итогов, пусть и трагических, Парижской коммуны, — чтобы изобрести новые формы организации общества, позволяющие любому бунту против нормы высоко оценивать собственные шансы на успех. Культурная революция — это Парижская коммуна эпохи социалистических государств: именно на ее примере становится ясно, по какой причине эти государства оказались не способны поддерживать курс на коммунизм и в итоге, совершив разрушительный по своим последствиям маневр, вернулись к дикому капитализму.

А. Ю.

Считается, что одна из главных причин долгожительства демократии — наличие такого контакта между государством и народом, при котором народ имеет возможность влиять на власть. В какой степени имеет место обратный процесс, а именно управление общественными настроениями со стороны государства, «тестирование» общественного мнения, манипуляция амбициями и предпочтениями? Можно ли описать отношения между обществом и государством в терминах модели «потребитель — производитель»?

А. Б.

Если говорить о демократии в ее современном смысле (я предпочитаю называть это явление «капитало-парламентаризмом»), то прямую связь народа и государства едва ли можно зафиксировать. Факт ее наличия не имеет прямых подтверждений. Это объясняется двумя причинами. Во-первых, государство на сегодня представляет собой легко идентифицируемую структуру с четким арсеналом действий, чего никак нельзя сказать о народе: он атомизирован и предстает в виде ненадежного конгломерата индивидов. Индивиды делятся на два доминирующих типа: тех, кто озабочен лишь собственной карьерой и ростом заработной платы, и тех, кто, будучи до мозга костей потребителем, ставит во главу угла самореализацию. Таким образом, мы имеем однородную силу (государство, продукт консолидации экономической мощи капитала), которая удерживает на почтительном расстоянии аморфную и крайне разобщенную массу. Символом этой субординации форм, сложившейся рабской зависимости выступает процедура выборов: индивид, спрятавшийся за шторкой и намеревающийся поставить крестик против той или иной фамилии, не обладает никаким реальным авторитетом и в итоге сводит собственное политическое «я» к потреблению предоставленного государством «продукта», пусть и называемого словом «свобода». Вторая причина, также позволяющая нам убедиться в отсутствии какого бы то ни было прямого контакта (разве что за исключением случаев масштабного народного недовольства или редкого появления на политическом поле независимых фигур не «этатической» выковки), — тот факт, что, согласно существующим условиям игры, политическая субъективность сводится к тому или иному мнению. Однако, как мы знаем из Платона, мнение есть лишь фигура, нарисованная с помощью общественного воображения. Только мысль, воплощенная на практике, может противостоять государству и при этом сохранять независимость. Сила, способная сбросить с государства и общества оковы рабства капитала, — не выраженное мнение, а бурлящая, живая идея.

А. Ю.

Применительно к событиям прошлого столетия часто используется выражение «коммунистический эксперимент». Сам этот термин отражает сознательную коллективную волю и конкретное приложенное усилие. Справедлив ли он? Во введении к сборнику «Идея коммунизма» (2009), который вы составили вместе со Славоем Жижеком, вы рассуждаете о «жизни без идеи». Как вы думаете, насколько современное общество было бы готово на новый «эксперимент»?

А. Б.

Мы еще далеки от ясного понимания того, каковы в современном мире возможные формы воплощения коммунистической идеи, сведенной, с одной стороны, к своему оригинальному, марксистскому значению, и учитывающей, с другой, разнообразный по форме и одинаково трагичный по существу опыт прошлого столетия. Сегодня необходимо переформулировать эту идею с учетом всего спектра политических эпизодов, новых видов организаций и исторических протестных движений, на основании которых можно адекватно анализировать современный мир. В любом случае слово «эксперимент» означает некое действие, не имевшее исторического прецедента. Государство тысячелетиями существовало как олигархическая структура, созданная для защиты частных накоплений; средневековая феодальная система, всемирный капитал — это звенья одной цепи. «Опыты» государственного социализма в целом длились всего семьдесят лет! Ясно, что коммунизм обозначил стратегическое направление в масштабе столетий, и этот путь будет обязательно сопряжен с успехами, провалами, непредвиденными эпизодами и тяжелыми потерями; речь вовсе не идет о микроистории, ограниченной капиталистическим «сегодня». В настоящий момент важнейшие положительные факторы — это новое проявление пока еще слабой, но очевидной идеи, а также активная позиция современного пролетариата, интернационального по своей сути. Последнее обстоятельство хорошо видно на примере стран Азии, но это общемировая тенденция.

А. Ю.

Вопрос статуса социальных меньшинств — одна из наиболее дискуссионных проблем современности. Большое количество меньшинств любого толка — культурных, этнических, сексуальных — считается иллюстрацией духовного разнообразия, демонстрацией толерантности. Насколько государству удобно управлять подобным обществом и насколько шатки позиции самого государства в этих условиях?

А. Б.

Я очень не люблю слово «меньшинство», и вот почему. Во-первых, его употребление основывается на предположении существования «большинства». В то же время как можно говорить о «большинстве», не прибегая к обобщающим понятиям весьма сомнительного свойства? Человечество бесконечно разнообразно, и это его качество распространяется на всех без исключения живущих: каждый человек обладает особенностями и каждый должен рассматриваться в присущей ему неопровержимой уникальности. Мне кажется, коль скоро речь зашла о социальной эмансипации, следует отказаться от намеренного деления общества на «большинство» и «меньшинство». Вы справедливо говорите о том, что главный импульс, направленный на создание и поддержание на плаву подобной структуры, исходит от государства: следствиями становятся, во‑первых, легализация преследования «неугодных» меньшинств, во‑вторых, националистическая, религиозная или расовая экзальтация как ингредиент абстрактной «самоидентичности» большинства, в‑третьих, предоставление ложных «свобод» меньшинствам «с барского плеча» тех, кто присвоил право этими свободами распоряжаться. На днях я был в Корее и встречался с рабочими из Бангладеш. Можно ли считать их меньшинством? Помимо прочего, трудящиеся мегаполисов всегда приезжают в город из далеких деревень — такого рода миграции уже стали явлением планетарного масштаба. В данном случае мы имеем дело вовсе не с меньшинством, а с мировым интернациональным пролетариатом.

А. Ю.

В коллективном менталитете современного общества, в особенности в городском пространстве, понятие труда часто отождествляется с понятием карьеры. Может ли труд (в широком, в том числе и марксистском смысле этого слова) сегодня существовать вне матрицы карьеры и при этом соответствовать требованиям жизни?

А. Б.

Понятие «карьера» — не что иное, как способ заключить труд в рамки капиталистического понимания его сути, то есть свести его смысл к деньгам, к заработной плате. Когда молодые люди начинают мечтать о «карьере», а не о том, что реально могли бы делать, что производить, какие идеи воплощать, это вызывает в памяти выражение Маркса, которым он обозначил отношение между капиталом и живым трудом: «Мертвый хватает живого». В рамках нового коммунизма труд должен стать одним из ключевых моментов, в рамках которого индивидуальное существование будет добровольно жертвовать собой ради необходимого для блага всего общества, для сохранения основ его жизнедеятельности и его позитивной трансформации. Высокий уровень развития производительных сил делает возможным этот сценарий.

А. Ю.

Описывая наше общество и происходящие в нем процессы как некую игровую модель, мы говорим, как кажется, о сфере рационального: даже если конечная цель существования мира нам неизвестна, у игры все равно есть определенные правила, отчасти придуманные нами, отчасти установленные окружающими условиями. Какая роль в этом пространстве «гиперреальности» — в терминологии Бодрийяра — отведена религии?

А. Б.

Мое понимание сути и смысла бытия основано на субъективном участии в процессе поиска истин, который сам по себе имеет стартовой точкой событие. Это участие, которое я называю «субъективным вовлечением» в процесс поиска истин, имеет четыре основные формы: наука, искусство, политика и любовь. Рассматривая проблему с этих позиций, я выстраиваю цепочку моих соображений; работа «Манифест философии» как раз об этом. Вовлеченное в этот процесс существо способно перестать быть простым индивидом и стать субъектом. Переход из одного состояния в другое имеет определенные правила, связанные с действием (которое может принимать форму революционного акта, математического доказательства, верности в любви и т. д.), но его нельзя назвать игрой. Мне кажется, перевод бытия в пространство игровых категорий — чисто реакционный подход, поскольку сводит смысл бытия к получению непосредственного удовлетворения, свойственному ребенку. Цель капитализма — инфантилизация общества. Она достигается двумя основными способами: с одной стороны, путем внушения идеи о том, что главное значение имеет приобретение игрушек (автомобилей, телефонов, телевизоров), с другой — установкой, что жизнь есть игра, что мы все можем либо выигрывать, либо проигрывать, что общество делится на «бойцов» и «лузеров». Только активное участие в поиске истин — а пути этого поиска находятся в нашем распоряжении — дает возможность воспротивиться инфантилизации. Поиск такого рода позволяет нам соприкоснуться с вечностью, поскольку истины, даже сформулированные благодаря действиям человека, вечны; в то же время он лишен какой бы то ни было взаимосвязи с религией. Мы должны, не стремясь к общему синтезу, осознать существование множества рациональных истин, испытательным полигоном которых выступает наша реальная жизнь: принять участие в революции, встретить настоящую любовь, испытать прозрение благодаря произведению искусства, придумать новую формулу. Это наши истинные ориентиры, данный нам способ доступа к тому всеобщему, универсальному, что есть в нашей жизни.

А. Ю.

Если мы попробуем представить капиталистическую систему как своего рода игру, как можно классифицировать кризис (любой: экономический, политический, социокультурный)? Это «системная ошибка» или переход на новый уровень?

А. Б.

Капитализм — не игра, а структура, основанная на совокупности противоречий и скрепленная неутолимым желанием извлечения максимальной прибыли и уничтожения соперников. В свое время Маркс показал, что кризисы — не патология капитализма или его «конечная остановка», а необходимый элемент всей системы. Думаю, это слово неверно даже употреблять в данном контексте, поскольку кризис, собственно говоря, — это обычное состояние капитализма, его «норма». Экономисты характеризуют кризисы как «цикличные». Следовательно, кризис — лишь один из режимов существования капитализма, и я далек от мысли, что он способствует переходу на какой‑либо более высокий уровень; скорее наоборот: кризис убыстряет процессы концентрации и глобализации капитала. Он также может привести к войне. В свою очередь агрессия, война, разграбление и опустошение тоже входят в число нормальных форм капитализма: после окончания мировой войны США постоянно ведут войны — Корея, Вьетнам, Ливан, Южная Америка, Ирак, Афганистан, Йемен. После кровавой войны в Алжире Франция также осуществила десятки военных операций в Африке и внесла очевидный вклад в уничтожение Ливии. Кризис и войны — неизбежные эффекты структуры капитализма, в основе которых лежат агрессия и отсутствие каких‑либо позитивных целей для человечества. Кроме того, можно констатировать, что периоды кризиса вовсе не всегда наиболее благоприятны для социальной эмансипации. В 30‑е годы, после кризиса 1929 года, приоритетом на политическом поле пользовались фашистские организации. Сегодня ксенофобские и реакционные течения крайне активны во всей Европе. Необходимо противопоставить им действенную, даже агрессивную политику, характер которой не будет иметь ничего общего с игрой.

А. Ю.

Многие мыслители современности — среди них, например, Умберто Эко — полагают, что информатика и сфера электронных технологий позаимствовали ряд теоретических инструментов философии. Взаимен ли этот процесс? В какой степени философия может быть подвержена сегодня влиянию информатики?

А. Б.

Вынужден вас разочаровать: я не верю в то, что информатика представляет собой революцию, полезную для человечества. Да, она позволила ускорить процесс общения, обмена данными, но явную выгоду от этого получила лишь капиталистическая система. Информатика дает массу преимуществ тому, кто стремится «на реальной скорости» и «в реальном времени» отслеживать биржевые котировки, действовать быстрее конкурентов или вести бухгалтерию в масштабах огромной компании. Для человечества в целом «бонусы» информатики вовсе не так очевидны, так как реальное значение имеет не скорость общения, а содержание передаваемой информации. И тут мы возвращаемся к тому, о чем уже говорили: если передача данных ведет к достижению истины и, следовательно, добавляет новый фрагмент в нашу картину вечности, ее следует оценивать как положительный факт. Если же она лишь ускоряет процесс инфантилизации человечества и сведения деятельности индивида к матрице «наемник / потребитель», лучше замедлить процесс и тщательно выбирать содержание передаваемой информации. С этой точки зрения, возможно, перо, бумага и запечатанное в конверте письмо способны не только встать на один уровень с достижениями информатики, но даже превзойти их.

comments powered by Disqus