The Prime Russian Magazine

М. С.

Врачи вашего института ведь только что вернулись с Гаити?

Л. Р.

Почему вернулись? Наша бригада там еще. Вернулась только часть – это травматологи. А пластические хирурги продолжают работать. Работы очень много. Они в экстренный срок провели почти четыреста операций и поднаркозных перевязок, работают очень классно. И местные, и врачи других стран – все у них учатся. Они представляют единственную в мире педиатрическую бригаду, которая вылетает во все части света.

М. С.

Почему единственную – а как же МЧС?

Л. Р.

МЧС развертывает свой собственный госпиталь и в нем работает по оказанию первой помощи. Мы же – специалисты более высокого класса, и мы работаем в стационарах, бок о бок с местными врачами, обмениваясь опытом. Помощь детям – дело специфическое. Дети часто погибают от того, что их начинают лечить, как взрослых.

М. С.

В чем конкретно заключается обмен опытом?

Л. Р.

Ну, например, местные врачи неоднократно отмечали, что наша бригада – единственная, которая не произвела ни одной ампутации. Я помню, давно еще был случай, когда мы привезли сюда двух детей из Алжира, которым врачи хотели ампутировать конечности. И российские медики поставили их на ноги.

М. С.

Вы посетили весь мир, но именно что «в его минуты роковые». Разные нации ведут себя по-разному или же все едино?

Л. Р.

Человечество объединенное. И везде одно и то же. И я могу с уверенностью сказать: как бы страны ни готовились к бедствиям, все в результате оказываются абсолютно не готовы. Возьмите Японию. Когда было землетрясение в Кобэ, первый вертолет прилетел туда на третьи сутки. Я был в Кобэ – причем, единственным доктором из России. И я тогда откровенно сказал газете The Japan Times, что в организационном плане Япония отстает от России. Когда что-то случается, первым делом – неразбериха. В Сан-Франциско произошло землетрясение – свет выключился, электричество и пейджеры полетели, и в результате вся Америка узнала о землетрясении раньше, чем сами жители Сан-Франциско. Но народ начинает работать везде. Ни в одной стране я не видел такого, чтобы кого-нибудь, например, зажало камнями, и никто из соседей не помогал. И реакция на смерть тоже везде одинаковая. Кто-то плачет громче, кто-то тише – в зависимости от национальных особенностей характера, но горе везде одинаково. И везде мародеры – во всех странах без исключения.

М. С.

Как это вообще технически организовано – ваши выезды в ту или иную страну?

Л. Р.

Наших сотрудников направляет Международный фонд помощи детям при катастрофах и войнах. А это неправительственная организация, поэтому тут бюрократической волокиты значительно меньше. Я звоню в конкретную страну, спрашиваю, что там происходит. И когда становится ясно, куда и когда лететь, то тут уже очень большую помощь оказывает МИД. Дело в том, что наш фонд особый. Там работают волонтеры. Никаких денег они не получают. Уже двадцать лет как. Даже бухгалтер в фонде тоже волонтер. И сам я всю жизнь волонтер. Я вообще никогда не занимался частной практикой. Никаких коммерческих структур у нас в фонде нет, потому что я вообще боюсь, когда начинаются деньги. Я звоню знакомым, друзьям в банки – мол, надо то-то и то-то, и они выделяют деньги на поездки, а по возвращении мы отчитываемся, вот и все. Сейчас вот нам Iberia дала скидки, когда мы летали на Гаити. Много кто помогает – есть, например, меценат-японка, которая внесла деньги в фонд специально для такого рода выездов.

М. С.

Раз уж мы заговорили о деньгах – некоторые известные врачи полагают, что платная медицина убивает науку. Как вам кажется?

Л. Р.

Нет, ну почему. Наука тут ни при чем – она в основном сосредоточена в государственных учреждениях. А частная медицина есть в России и будет. Этот рынок до конца не наполнен по той простой причине, что у народа денег нет. Фактически сейчас только десять процентов населения может оплачивать частных докторов. Но десять процентов это уже немало. При этом я не могу сказать, что по качеству оказания помощи государственные учреждения уступают частным. Вот вы сейчас сидите в НИИ неотложной детской хирургии и травматологии. Института такого уровня нет ни в России, ни в мире! У нас через институт проходит сорок тысяч человек в год. И никто не платит ни копейки.

М. С.

Вы как-то заметили, что ключевая фигура во всей системе здравоохранения – это участковый врач.

Л. Р.

Ну, это же не моя идея. Это Семашко, гениальный человек, он собственно и выстроил структуру здравоохранения, одну из лучших в мире. На поликлиническом уровне на каждом участке должен сидеть доктор. Сейчас нагрузка на таких докторов превосходит все мыслимые пределы. Например, в советское время в Четвертом правительственном управлении на одного терапевта приходилось в два раза меньше пациентов, так там и смертность была меньше. А центральной фигурой, да, остается участковый – у него должны храниться все карты больных, по идее он должен каждый месяц вызывать пациента к себе. То, что раздают карты людям на руки, это ужасно. Я два с половиной года работал участковым, я знаю, о чем говорю. Это колоссальная закалка – 20–30 вызовов в день. А я все время галоши забывал, тогда же в галошах ходили.

М. С.

Где был ваш участок?

Л. Р.

На Тверской. Тридцать вторая поликлиника, она еще Садовое кольцо захватывала. И одновременно вечерами и ночами ездил в Филатовскую больницу, изучал детскую хирургию.

М. С.

Хорошее было тогда время для советской медицины?

Л. Р.

Бедное. На здравоохранение всегда не хватало. У руководства здесь никогда не хватает ума понять, что такое здравоохранение. Любят говорить, что дали двадцать или тридцать миллиардов, но ведь надо смотреть, сколько это в процентном отношении к валовому продукту, зачем цифрами бросаться?

М. С.

А какая система здравоохранения из уже существующих вам кажется оптимальной?

Л. Р.

Канадская. Бесплатная и высокого уровня. И доля здравоохранения в ВВП там, кстати, около восьми процентов. В Америке, например, плохо с организацией здравоохранения, но уровень профессиональный очень высокий. То же и в Германии. Но почему? Там исторически организованы национальные медицинские палаты. Во Франции они называются орденом. Этим ассоциациям передано саморегулирование профессиональной деятельности. И мы сейчас начали работать в эту сторону в России тоже, мы создаем национальную медицинскую палату в России.

М. С.

Сейчас много говорят про наномедицину, про приборы, типа i-snake. Как по-вашему будет развиваться медицина в будущем?

Л. Р.

Я думаю, бешено будет развиваться. Лет двадцать тому назад мы не знали, что такое лапароскопия. Сейчас, когда я стою у аппарата компьютерной томографии, где можно получить костную структуру головы и на компьютере отрезать часть и посмотреть, что внутри, – это же с ума можно сойти, я не понимаю, как человечество додумалось до этого. Конечно, медицина будет дороже, а с другой стороны, можно очень быстро и качественно поставить диагноз, не растягивая на месяцы. Чем вообще отличается российская врачебная школа от всякой другой, это клиническим мышлением. Помню, в Ереване во время землетрясения, я с американцем стою у постели больного и говорю, что надо перелить пятьсот того-то, четыреста того-то, двести. Он спрашивает: «Откуда вы это знаете?» Я говорю: «Так я же вижу больного». Он ушел, всю ночь рассчитывал, на следующее утро заходит ко мне, говорит: «Вы были абсолютно правы». И я боюсь, что с внедрением той же компьютерной томографии у врачей атрофируется способность к диагностике. Вот, предположим, компьютер сломался – поди скажи, есть гематома внутричерепная или нет? Это только старая школа умела. Сейчас все слишком просто. А настоящая диагностика – это целая философия, которая складывается из многого.

М. С.

Существуют разные конспирологические теории насчет того, что фармацевтические компании специально препятствуют изобретению новых лекарств, например, от рака. Что вы думаете по этому поводу?

Л. Р.

Я думаю, это бред. Ну как препятствуют? Вы преувеличиваете возможности фармацевтических компаний. Тот, кто такое лекарство придумает, он сразу Нобелевскую премию получит. Онкология – это, конечно, большая проблема. Но вообще мало кто осо-знает, что проблема номер один у нас в России – это травма. Когда говорят, что на первом месте сердечно-сосудистые заболевания, это все немножко от лукавого. А если взять трудоспособный возраст, там не сердечно-сосудистые заболевания. Там на первом месте стоит травма. Вы помните свою первую операцию? Ну, аппендицит вырезал. Это еще студентом в Филатовской больнице. Знаете, вы немного похожи на такого английского актера Йена Холма, он, кстати, тоже врачей иногда играл. А у вас самого есть любимый образ врача в искусстве? Нет. Я когда-то в студенческие годы участвовал в самодеятельности. И играл Платона Кречета. Но вообще-то я пришел в медицину задолго до Платона Кречета (улыбается). Вас в свое время наградили титулом «Европеец года». Что такое в вашем понимании объединенная Европа и не миф ли это вообще? Я думаю, что Европа делает очень умно, объединяясь. Они сейчас фактически создали Советский Союз на других основах. Совместить национальные интересы с общеевропейскими очень сложно, но динамика есть. Некоторые страны неизбежно будут взбрыкивать, но общая тенденция такова, что все в конце концов придет и к общему правительству, и к общим министерствам.

М. С.

С какой стати?

Л. Р.

Экономика заставит. И с этой точки зрения мне, конечно, жалко, что СССР распался. С точки зрения политики и бог с ним, это правильно было. А вот по экономике – жаль.

comments powered by Disqus