The Prime Russian Magazine

Г. А.

Можно ли сказать, что вся ваша книга об эволюции: от этимологии слова «дача» до эволюции причин, на дачу людей отправлявших?

О. М.

Вы знаете, самым важным для меня было показать, как общество меняется под воздействием реформ, в данном случае — реформ Александра II. Моя книга — о городе, и дача как таковая здесь элемент системный. Каким образом рассматривать, как меняется общество? Нужно выбирать какие-то коридоры, темы, потому что в целом ничего рассмотреть нельзя, выходит «взгляд и нечто».

Г. А.

Почему именно дача стала индикатором перемен в обществе в вашем исследовании?

О. М.

Дача — это еще одна особенность городского мира, и на даче раньше протекала половина годового цикла, проходила половина всей жизни. Когда меняется общество, меняются особенности его годового цикла. И через особенности дачной жизни можно очень многое узнать об обществе вообще.
Дачную тему я начала разрабатывать случайно. В университете я делала диплом про усадьбы, и мне хотелось написать о том, как расширялось дачное пространство вокруг Петербурга. Моя книга выросла вокруг четвертой главы («Железная дорога и “открытие” Петербургской губернии»). В конце XIX века оказываются заселенными еще недавно дикие места в окрестностях Петербурга, и в это время мы уже видим в них необходимую инфраструктуру — магазины, лавки. Эта территория превращается в часть города, и мне хотелось показать, почему этот процесс протекает именно в конце XIX – начале XX века. Почему это происходит и кто в этом заинтересован, кто инспирирует этот процесс. Я до самого конца не представляла, как сложится эта книга. И она сложилась как исследование о городе и о городском обществе.

Г. А.

Судя по примерам, приводимым в вашей книге, изменения в обществе, о которых вы пишете, качественно были измельчанием, историей упадка.

О. М.

Да, это действительно так. Но, с другой стороны, в городском обществе решать какие-то глобальные вопросы очень трудно, потому что непонятно, кто за это ответственный. Существует, например, огромное количество проблем в городской жизни и политической сфере современных Москвы и Петербурга, но очень долго, до самого конца 2000-х годов об этом никто не говорил, и только вслед за волной политических протестов эти вопросы стали всерьез обсуждаться. Мои герои, жившие в конце XIX века, боролись, как умели, но в их время этого мейнстрима не было. Это не измельчание, а закручивание политического курса. Тем более что с убийством Александра II даже та относительная свобода, которую получила пресса в результате реформ, была ограничена. Поэтому не вина героев в том, что они, скажем, не боролись за канализацию, это скорее их беда.

Г. А.

Между строк вашей книги читается мысль о том, что провал проектов изменения городского пространства Петербурга был одной из важных причин революции.

О. М.

Проекты по благоустройству Петербурга — строительство канализации, дамбы, новых трамвайных линий, переустройство улиц — было невозможно осуществить частным образом. Государство же долгое время не брало на себя ответственность за эту сферу. В Англии того времени крупные компании занимались этим сами, например расселяли своих рабочих. В России это тоже происходило, но в очень ограниченном масштабе. Государство же не решало важные проблемы, в том числе городские. Революция, разумеется, произошла не из-за того, что в Петербурге не было канализации, но жители города ее поддержали не просто так. Если городское управление не заботится о важных проблемах городского хозяйства, происходит взрыв. Я бы провела параллели между рабочими той поры и современными гастарбайтерами. Рабочие — выходцы из деревень в эпоху, когда диалекты были еще очень сильны, — говорили на таком же диком для петербуржцев языке, как гастарбайтеры в наше время. Они жили в совершенно ужасных условиях, был даже такой вариант съема жилья, как «пол-койки», т. е. приходилось делить постель с незнакомым прежде человеком. Это были люди, о которых никто не хотел заботиться. Надо учитывать, что городское пространство в то время было вертикальным. Богатые и бедные люди не были расселены по районам, они жили в одном и том же доме, но у них была разная среда обитания, в том числе бедные попадали к себе домой через черную лестницу, а богатые — через парадный вход. На лестнице они не встречались, но на улице неминуемо сталкивались. И у обеспеченных горожан такое соседство вызывало беспокойство. Оно поддерживалось периодическими вспышками насилия со стороны рабочих в отношении среднего класса, часто в адрес самых слабых, беззащитных его представителей. И звучали призывы вернуться к крепостному праву, золотому времени, когда крестьяне были в деревнях и не наводняли города. Сейчас такая же ситуация складывается с мигрантами, потому что националисты предлагают их вернуть обратно туда, откуда они приехали. Они хотят вернуть страну в прошлое. Как писал Довлатов: «Многие даже считают, что будущее наше, как у раков, — позади». Это чревато очередным взрывом, потому что проблемы города нужно решать. Невозможно убрать куда-то людей, нужно придумывать остроумные решения вопроса.

Г. А.

Дачный бум, по вашей книге, произошел из-за провала проекта субурбанизации, и дача стала местом для внутренней эмиграции среднего класса.

О. М.

Я привожу примеры борьбы среднего класса, т. е. пассажиров третьего класса, права и возможности которых ограничены. Это слой, состоящий из разнородных групп и находящийся между аристократией и рабочими. Соответственно, среди этих людей были купцы, предприниматели, профессора. Недостаточная активность этих слоев привела к провалу городской политики. Это был эгоизм людей, у которых всего достаточно. В Петербургской городской думе заседали домовладельцы, у которых всего хватало (хотя, безусловно, их субъективное ощущение было иным). Конечно, они не рассчитывали, что их действия могут так быстро привести к таким негативным последствиям. Но это не умаляет их вины. Поэтому со временем я смогла избавиться от ностальгии по дворянскому миру и дореволюционной России. После таких штудий романтизма становится все меньше и меньше. Жизнь большая, и заботиться о ближнем своем ничуть не менее почетно, чем заниматься высокими искусствами.

Г. А.

Дачное пространство в вашей книге предстает как место свободы: там размываются социальные границы, происходит адюльтер...

О. М.

Адюльтер — это не главное. (Смеется.) Мне хотелось показать, что жесткое разделение на социальные круги и группы на даче не работало. На даче происходило общение между самыми разными кругами. Мой любимый пример: прабабушка вспоминала, что они на даче выходили и «видели народ», будто в театр ходили. Это место свободы от городских условностей. Это пространство, где можно взаимодействовать с неожиданным людьми, желательнее всего — с теми, которые выше по статусу, и потом этим гордиться. Это получалось не всегда, существовали дачные риски, вроде брачных аферистов, которые могли навсегда погубить репутацию девушки. Дача — пространство для поиска социального лифта, реального или символического: девушке — удачно выйти замуж, матушке — познакомиться с каким-нибудь важным семейством. Дачники были туристами в собственном отечестве: они ни о чем не заботились, не старались преобразовать окружающий мир. Это было общество дикого капитализма, как и современное нам российское общество.

Г. А.

Работая над книгой, вы проанализировали огромное количество жалоб петербуржцев конца XIX — начала XX века на их жизнь.

О. М.

Мне кажется, жалоба — явление позитивное. Жалобы в газеты были методом борьбы, способом обращать внимание читателей на маленькие проблемы и заставлять их задуматься. Газеты пытались бороться с бесправным положением многих горожан и беспределом, например через колонку мирового суда. Если человек упомянут там, то на него всегда будут показывать пальцем, в газете будет описано, в чем конкретно ты виновен. Петербург был еще очень маленьким, и все боялись позора. Городское общество боролось за свое достоинство. Домовладельцы не хотели попасть в городскую хронику, и это было практически единственным средством жильцов на них воздействовать.

comments powered by Disqus