The Prime Russian Magazine

О. С.

На выставке в Институте Современного Искусства нет ни одной не вызывающей работы, и висит предупреждение о том, что детям и слабонервным лучше не смотреть. Там много жестких политических высказываний, обнаженной натуры и гендерной тематики. Тем не менее схожее шоу проходило в там же еще в 1980-х годах. Мне вот сложно представить себе подобную выставку в Москве, даже современной.

М. Х.

В 1980-е годы выставка называлась The Women’s Images of Men («Женский взгляд на мужчин»). Я в ней участвовала сама и знала прочих принимающих участие художниц лично. Одна из них, Алексис Хантер, сказала после: «Мы думали, что это было начало, а это был конец. Мы приняли закат за рассвет». Никто из нас не знал, что за этим последует гигантский откат назад, который полностью похоронит карьеры многих художников того времени — не только женщин, но и мужчин. По моему мнению, та выставка была принята аудиторией очень хорошо. Отдел, в котором участвовала я, назывался Issues («Вопросы»). Я сделала работу о проституции. Меня интересовало, как проституция получила новый ракурс в средних классах общества в викторианскую эпоху: все эти женщины-модели для художника-мужчины в его доме или студии. Оказалось, что в то время была создана художественная школа только для женщин. Меня поразило, что они учредили институт, который стал моделью для всех последующих художественных школ — не академий, а тех школ, которые сегодня стали университетами. Так что я посвятила работу художественному труду и мастерству, тому, что кто-то вроде меня самой смог стать художником. А затем я связалась с организацией «Британское объединение проституток» (профсоюз, организованный в 1975 году как часть Международного объединения проституток для защиты прав работников секс-индустрии. – Прим.). Я сказала, что хочу сделать работу о том, почему женщины идут заниматься проституцией сегодня. Разумеется, выяснилось, что основной причиной было то, что женщинам были нужны деньги, они были одинокими матерями или жили в нищете и т.д. Именно тогда Ивона Блэзвик, ныне директор галереи Уайтчепел, а в те времена — ассистент Сэнди Нэйрна из ICA (сейчас Сэнди Нэйрн — директор Национальной портретной галереи в Лондоне. — Прим.), предложила мне организовать что-то вроде встречи с героинями моего проекта. Я связалась с Сельмой Джеймс, которая была организатором кампании «Жалованья за работу по дому». (В 1972 году развернулась пылкая дискуссия о том, что работа по дому и сидение с детьми, которыми женщины занимаются вне рынка труда, создают целую прослойку рабочего класса из женщин, чей труд так же огромен, как и любые другие, но, в отличие от прочих, не оплачиваем. Сельма Джеймс опубликовала книгу «Маркс и феминизм», рассматривающую марксистскую теорию «Капитала» с точки зрения женского неоплачиваемого труда. В том же году Джеймс организовала кампанию «Жалованья за работу на дому», призывающую государство выплачивать деньги домохозяйкам. – Прим.) Когда мы пришли на встречу, комната была набита под завязку. И все девушки стали рассказывать свои истории. Там были такие, кто сходил с самолета, начинал искать работу в Лондоне и находил это, были женщины, которые прошли освободительные войны, бежали и в конце концов стали тем, кем стали.

О. С.

Среди них было много иммигрантов?

М. Х.

Нет-нет, только некоторые. В основном с севера Англии. В те времена они могли за небольшие деньги купить билет на поезд до Лондона из очень удаленных областей, разоренных кризисом. Они приезжали на Кингс-Кросс, получали свои деньги за проституцию и отправлялись домой. И никто об этом не знал. Таким образом, на самом деле эти женщины рассказывали об экономической ситуации в стране и дискуссия начала принимать новый оборот. Но к чему я все это веду: подобного рода дискурс очень активно развивался до середины 1980-х годов. А, потом, конечно, начался огромный реакционный откат назад. Нам было интересно разрешить те вопросы, которыми мы занимались. Ни у кого из нас не было денег, и мы знали, что их ни у кого нет. Поэтому мы просто делали, что хотели, что нас интересовало. А потом в конце 80-х появились «Молодые британские художники» (YBA). Они буквально снесли многих из тех художников, которые были, и начали новый дискурс. С одной стороны, многое было уничтожено, с другой — началось что-то новое, что-то нарождалось, и во всем — даже в рекламе — можно было углядеть признаки грядущих перемен. И вот тогда я была в Калифорнии, в Калифорнийском университете, и показала куратору несколько тех самых своих рисунков 70-х годов. Он посмотрел и сказал: «Думаю, теперь это сработает». Мы их показали. Конечно, их во многом неправильно поняли, но тем не менее. В 90-х годах я решилась показать их еще раз – наконец в Англии. Это было в Манчестерском городском университете, и студенты пришли от них в восторг. Тогда я поняла, что пришло время вытащить их из чулана. Я не знаю, что случится в будущем, это невозможно предсказать; возможно, когда-нибудь их снова придется спрятать подальше.

О. С.

Но вам не видится определенный регресс к консерватизму, с которым боролись в 60-х, в современном искусстве и обществе?

М. Х.

Тут очень сложно что-либо сказать. Даже принимая во внимание экономическую ситуацию и кризис, сегодня нельзя забывать о существовании мирового рынка. В 60-х все еще было не совсем так. Рынок сегодня диктует очень многое. И, конечно, есть такой аспект: я уверена, что коллекционеры из, допустим, Индии не захотят покупать мои работы. Если работы не попадают на рынок какое-то время, то сразу же падает интерес, потому что сегодня он диктуется теми, у кого есть деньги. Так что, думаю, в наше время все сложно. Но я знаю нескольких коллекционеров из Европы, которые приобрели мои рисунки. И мне приятно, что среди коллекционеров есть те, кто интересуется серьезными работами и теми вопросами, которые я поднимаю, а не просто рыночной стоимостью «товара». Поскольку своего рода художественный вес работы в наше время определяется ее темой и ее ценой, я понимаю, что большинство коллекционеров будут покупать что-то более консервативное, потому что так спокойнее. Они же потом могут пожертвовать эти произведения в музей. Так и получается своеобразная «оценка». Я заметила, впрочем, что в последнее время работы многих художников 70-х годов подверглись переоценке: возникли вопросы, откуда что пошло, и интерес к этому периоду времени возрос.

О. С.

В работе A Mirror Of One’s Own (2013), показанной на вашей персональной выставке в галерее PayneShurvell, появляется ссылка на события Вьетнамской войны. Мы все знаем, каково значение этой войны вообще, однако почему вы обращаетесь к ней именно сейчас. Меняется ли как-то, по-вашему, ее значение в современном контексте?

М. Х.

Если вы посмотрите на работу, то в ее центре изображена женщина. Это героиня знаменитого британского телесериала Coronation Street, одной из самых долгоживущих мыльных опер, которая была первой в своем роде, потому что рассказывала о жизни рабочего класса. Прежде подобные сериалы всегда изображали жизнь высших слоев общества. Впервые у героев был акцент — такой же, как у меня. Фотография героини по имени Элси Таннер, которую я использовала в работе, была сделана где-то в конце 50-х — начале 60-х. На ней она смотрит в зеркало. И я подумала: что же она видит в этом зеркале? И в то время это, конечно, была Вьетнамская война. Мне захотелось сделать к ней отсылку, имея в виду все те войны, которые происходят сейчас. Эта работа об отражении прошлого в настоящем. Кажется, мы ничему не научились с того времени. Американцы при поддержке британцев вторглись в Ирак и пробыли там значительно дольше, чем в свое время во Вьетнаме. И это ведь черт-те что. Я думала: ведь мы уже проходили все это, неужели никто ничего не понял? Там есть еще один образ — голливудская звезда в длинном вечернем платье. Это тоже очень симптоматично. Например, в 50-е годы моя теща смотрела голливудские фильмы и мечтала о том, чтобы быть как Глория Свенсон. Элси Таннер отражала фантазии этих женщин, принадлежавших к рабочему классу: ей хотелось быть голливудской актрисой, в то время как на самом деле она была жалкой уличной девкой.

О. С.

Вы часто используете в своем творчестве образы, заимствованные из американской поп-культуры, — Голливуд, комиксы. Почему именно американской? И как она связана в вашем представлении с британской?

М. Х.

Мы смотрели американские фильмы и читали американские комиксы годами. До такой степени, что между британской и американской поп-культурой перестали видеть какую-либо разницу. И те и другие говорили по-английски. Конечно, все понимали, что это другая культура, но как-то не обращали на это внимания. Странно было то, что буквально тут же, за углом, были французские фильмы, и мы их тоже смотрели. Но в них не было этого английского взгляда: простые люди, которые не говорили по-французски, не ощущали с ними никакой родственной связи. И им было лень читать субтитры. Я помню, были и русские фильмы: мы ходили на них в специальные места. Эти заведения все почему-то были полуразвалившимися, там всегда было ужасно холодно. В таком подвале мы смотрели «Броненосец “Потемкин”», и фильм нас тогда поразил. Однако мест, где можно было увидеть что-нибудь в этом роде, было немного, и у нас элементарно не было доступа к подобным материалам. Американские же фильмы были повсюду. Американские компании с легкостью заключали контракты с британскими на показ и продвижение фильмов. Так что мэйнстрим весь был американским. Некоторые французские фильмы туда тоже попали – Годар, например. Но их было немного. Так что это бесконечное поглощение инородной культуры было процессом совсем не сложным.

О. С.

Известна история про то, как вашу работу The Rape 1978 года купил Британский совет, который хотел выставить ее в галерее «Серпентайн», но затем счел ее слишком провокативной для выставочного пространства, куда ходят с детьми. Ее тогда показали в «Хэйварде». Вы заметили как-то о том случае, что до покупки Британским советом картина висела в Арт-центре Баттерси и местные школы часто водили туда на экскурсию своих учеников, рассказывая им, о чем картина. Какой подход вы считаете более правильным?

М. Х.

Мне сложно сказать, с детьми какого именно возраста об этом стоит начинать разговаривать. Но мне кажется, что в целом найти способ поговорить нужно. Честно говоря, в той ситуации я совершенно не ожидала, что учителя начнут водить в арт-центр школьников и показывать им работу. Так вышло, что кому-то из преподавательниц пришло в голову отвести туда класс, и перед этой работой у них разгорелся спор. По-моему, ученики были из старшей школы. На самом деле мне сказали, что работа не подходит для галерейного пространства в первую очередь из-за своей тематики: об изнасилованиях говорить не принято. Вторым не понравившимся им аспектом было наличие текста. Его было довольно много, и представители галереи считали, что никто не станет его читать. Однако текст был обязателен — как иначе всесторонне осветить проблему? Кроме того, моя работа касалась судебной системы и, в частности, непонимания судьями того времени глубины травмы, наносимой жертве. Большинство судей тогда, разумеется, были мужчинами. Если я правильно помню, в документах, которые я приводила, была только одна судья-женщина. Все они происходили в основном из привилегированных сословий и были оторваны от реальной жизни.

О. С.

Вы были организатором одного из первых феминистских объединений в Лондоне — Female Liberation Group. Что вы в целом думаете о современном феминистском движении?

М. Х.

Оно везде разное. Меня очень вдохновляет подъем феминизма в Индии — после того ужасного случая, когда молодая девушка погибла в результате изнасилования. Индийские женщины провели акцию: вышли на улицы, держа в руках горящие свечи. Одна из них изображена на моем рисунке You Looking At Me? — этот образ застрял у меня в голове. Меня очень воодушевляет то, что активистки получают поддержку и от индийских мужчин. Мне кажется, у молодых людей есть надежда. Или вот Египет. Они вышли протестовать, но получили не то, чего хотели. И они вернулись. Что же касается Британии, то сейчас, кажется, идет четвертая волна феминистского движения. Я заметила забавную тенденцию: феминистки 80-х и 90-х никогда не употребляли в своей практике нецензурную лексику. А сейчас это как будто вновь стало модно. Так вот, вопрос в том, мода ли это? Или тому есть какие-то объективные причины? На мой взгляд, это напрямую связано с тем, что на рынке труда для женщин стало меньше места, а также с тем, что домохозяйки, сидящие дома с детьми, начали отстаивать свои права. В Британии феминистское движение чрезвычайно сильно. И в США тоже. Вы слышали о Венди Дэвис? Она устроила одиннадцатичасовую акцию в сенате Техаса. Там вносили поправки в закон об абортах, призывающие ужесточить его. Дэвис просто встала и застопорила весь процесс: она говорила 11 часов без перерыва, а во время произнесения речи в сенате нельзя садиться. На каком-то этапе кто-то даже надел на нее ортопедический корсет для спины, чтобы она продолжала стоять. Эта женщина — одинокая мать из бедной семьи, которая много и тяжело работала для того, чтобы поступить в университет. Она успешно его окончила, получив образование юриста, поскольку она хотела знать, как работает система. Если бы эта акция была арт-перформансом, то, возможно, стала бы одним из ярчайших художественных высказываний.

comments powered by Disqus