The Prime Russian Magazine

А. О.

Часто ли у вас возникали проблемы в связи с тем, что вы снимали?

Д. А.

Меня дважды выгоняли с телевидения. Снача­ла меня уволили с общественного телевидения. Это было после того, как в 1974 году показали мой фильм «Куба. Люди».

А. О.

Уволили просто за то, что сделали фильм про Кубу?

Д. А.

Это был первый фильм, который показали на американском телевидении с тех пор, как на Кубе произошла революция. То, что я снял, было действительно удивительно для американцев, которые думали, что там настоящий ад. Я показал, что кубинцы такие же люди, имеют дело с теми же проблемами, что и мы, – здоровье, жилье, образование. Я снял несколько кубинских семей. В конгрессе тогда было много консерваторов. Фильм им не понравился. Они не хотели, что­бы кто-нибудь увидел что-то человечное про Кубу. Кроме того, кубинцы, жившие в США, которые были настроены против Кастро, даже взрывали телестудии, где показывали мою работу.

А. О.

Получается на американском телевидении тоже есть цензура?

Д. А.

Да, получается так. Когда мы сняли фильм про американскую систему здравоохранения «Кошелек или жизнь», чтобы показать разницу в лечении богатых и бедных людей, нам запрещали говорить об этом! А пока мы снимали фильм, на наших глазах умер младенец, родители которого не мог­­ли оплатить лекарства.

А. О.

Но многое вам все же удалось показать...

Д. А.

У нас было 13-летнее сотрудничество с NBС, что было здорово. Если что-то случалось в мире, я сразу же отправлялся туда. Например, сейчас я был бы на первом самолете в Египет и снимал бы все, что происходило вокруг.

А. О.

Однако ваше сотрудничество с ними закончилось на репортаже из Ирака?

Д. А.

Когда США начали бомбить Ирак, то все корреспонденты, кроме одного с CNN, убежали оттуда. Я сказал шефу: я хочу поехать, я не боюсь. Он сказал: ОК. Когда мы приехали в Ирак, нам выдали три страницы правил с запрещениями. Мы должны были спрашивать разрешение — когда включать камеру, когда выключать. Нельзя было снимать государственные здания, мертвых людей. Нельзя было снимать из окна машины. Вообще ничего нельзя. И нам потребовалось три дня, чтобы придумать, как обойти все эти правила. Мы сняли все, что хотели снять. Эту пленку я привез в США в носке. Запись готовилась к трансляции. Но неожиданно президент NBС уволил меня. Он сказал, что это не будет показано, и вышвырнул меня.

А. О.

Что же было на этой пленке?

Д. А.

Американское и иракское правительства говорили, что в этой войне нет гражданских смертей. И Саддам притворялся. Он хотел выглядеть крутым, притворялся, что американцы ему не страшны и никто в его стране не гибнет. Но это война, я показал им все это, я снял, как страдают дети и женщины, умирают невиновные. Война не может быть без крови.

А. О.

То есть эту запись так и не показали по телевидению?

Д. А.

После того как меня уволили с NBС, я пошел с этой пленкой на CBC. Там сказали: это удивительно, об этом никто не знает,мы покажем это завтра... И в два часа ночи президент новостей CBC был уволен... Все поняли, что не стоит трогать этот материал.

В Европе и Японии он был показан по телевидению. А в Америке через два года пленку показали в передаче, рассказывающей о плохих журналистах на войне, которые пытались скрыть правду. Ее использовали как иллюстрацию.

А. О.

Вы были единственным западным репортером, допущенным к Хусейну. Что он был за человек?

Д. А.

Саддам был довольно тяжелый и суровый. Он точно не из тех парней, с которыми можно сидеть, пить хорошее пиво, болтать о всяком разном и тому подобное. Вот Фидель Кастро как раз такой. Очень хороший собеседник.

А. О.

Как вы познакомились с Кастро?

Д. А.

Тогда, в 70-е, американцу попасть на Кубу было практически невозможно. Мы взяли лодку до Сантьяго. Но сразу пришвартоваться нам не дали. Я вообще-то рассчитывал на несколько иной прием, я был просто в недоумении. Но в конце концов, после двух дней препирательств кубинцы согласились дать нам трехчасовой тур по Гаване. Нас посадили в огромный кадиллак и начали возить по городу. Я тогда решил вернуться на Кубу во что бы то ни стало. А самого Фиделя я увидел впервые только в 1975 году.

А. О.

Фидель Кастро первый заговорил с вами?

Д. А.

Да, но я был так напуган, что не мог произнести ни слова. Фидель увидел, как я толкаю детскую коляску, в которой мы перевозили видеооборудование. Он меня спросил: «Что это?» Через минут пять я сказал: «Это детская коляска». Фидель ответил: «Я понял». Это был весь разговор. Директор студии, с которой я сотрудничал, был в бешенстве. Он спросил, почему я не взял у Кастро интервью на месте. Я сказал, что испугался. Тогда он мне заявил, что если я не возьму у него интервью, то он больше никогда не будет работать со мной. Деваться было некуда. Я знал, что Фидель отправляется в форт и когда он должен выйти оттуда, — дождался его, и это был первый раз, когда я с ним говорил.

А. О.

И о чем же вы говорили?

Д. А.

Он был очень дружелюбным. Мы говорили о боксе, тогда как раз американец дрался с кубинцем. О бейсболе. Он показался мне совершенно очаровательным и очень умным. В десять раз умнее меня. Нет, в сто раз. И потом, когда Фидель приехал в ООН, два года спустя, я был единственным не кубинцем, кому было разрешено идти вместе с ним. Он мне рассказывал о временах, когда жил в Нью-Йорке. Он жил в Верхнем Манхэттене, на Вест-Сайде. Мы говорили об американской внешней политике. И снова о бейсболе и пиве. Потом мы полетели на его самолете на Кубу. Я помню, как он ел маринованные огурчики из моей тарелки...

А. О.

Вы еще возвращались на Кубу?

Д. А.

Я с Кастро встретился только 12–13 лет спустя. Это было в Гаване. Со мной была моя дочь Тами, она тогда училась в старших классах школы. Мы ждали его довольно долго. Ты никогда точно не знаешь, где и когда он появится. И наша встреча состоялась на два дня позже, чем была запланирована. Тами пропустила начало школьных занятий, и, после того как мы закончили говорить с Фиделем, я попросил его написать для нее объяснительную записку, почему она пропустила занятия. Фидель написал эту записку, и Тами отнесла ее в школу.

А. О.

Вы сейчас вновь занялись кубинским проектом. С чем это связано?

Д. А.

Фидель Кастро – одна из самых важных и интересных политических фигур в современном мире. Его история очень романтична и невероятна, он смог с кучкой своих друзей совершить переворот.
Агенты США делали просто невероятные вещи, чтобы попытаться остановить его, но ему удалось обойти всех. Однако кубинская экономика многие годы не регулировалась, и народ устал. Они много работали все эти годы, но их жизнь не улучшается. Сегодня в Америке люди больше не испытывают неприязни к Кубе. Они поняли, что блокировать Кубу — это просто глупо. Во всем мире существует столько стран, которые заслуживают, чтобы их блокировали гораздо больше, чем Куба. Думаю, что лучший способ изменить Кубу — это иметь открытые отношения с ней. Поэтому я хочу сделать этот проект. В прошлом году я ездил туда, чтобы навестить семьи, которые снимал когда-то. Я хотел снова поговорить с Фиделем, но он был болен, и нашу встречу пришлось отменить. Однако я продолжал работать с тремя семьями, за судьбами которых следил. Во времена кубинской революции это были молодые здоровые люди. Я их встретил недавно, прошло более 50 лет, их очень сильно потрепало.

А. О.

Расскажите, как вы познакомились с Джеймсом Брауном?

Д. А.

Я всегда хотел пойти на его концерт. И вот я узнал, что его выступление пройдет в Нью-Йорке. Ну и пошел. А там было всего десять человек в зале. И я подумал — что такое? Я пошел к нему поздороваться за сцену после концерта. И Джеймс Браун начал мне рассказывать, что мафия пытается подорвать его карьеру, потому что он отказался ей платить. Он объяснил, что мафиози поменяли на его постерах дату концертов. Многие думали, что концерт состоялся накануне. Я тогда подумал, что на эту тему можно было бы снять очень интересное кино про то, как Браун борется с мафией, и начал его снимать. Но вскоре после этого он подписал очень хороший контракт с немецкой компанией, и все проблемы прекратились. Мы показывали по телевидению эту съемку уже после его смерти.

А. О.

Вы сейчас работаете над несколькими новыми проектами. Не боитесь, что их могут запретить к показу? Такое вообще возможно в Америке?

Д. А.

Конечно, почему нет. Когда телесети были куп­лены большими корпорациями и начали думать о деньгах, они стали избавляться от независимых репортеров. В результате три больших американских сети телевещания больше не имеют такого влияния, как они имели раньше. И сегодня они не в состоянии делать хорошую, независимую работу. Они просто не могут. Я думаю, что те новости, которые важны для людей, люди сегодня не узнают.

А. О.

Есть ли хоть какая-то возможность сегодня получать правдивую информацию?

Д. А.

Раньше единственным способом узнать, что происходит в мире, были вечерние выпуски новостей. Сейчас у нас есть интернет и кабельное телевидение.

Много разных способов узнать правду. Но такое разнообразие влечет за собой и хорошие, и плохие вещи. Например, хорошие вещи– это то, что сейчас доступно больше ресурсов. Прямых ресурсов. Если мне нужны мнения кубинцев, я просто захожу на веб-сайт. Но есть и плохие вещи — не нужно забывать, что интернетом может пользоваться и бог знает кто. Например, террористы, которые бывают очень умны. Они смотрят на людей как на персонажей своих компьютерных игр.

А. О.

А вы сопереживаете людям, которых снимаете?

Д. А.

Если ты не сопереживаешь и относишься к ним как к марионеткам, то люди это чувствуют и хорошего фильма не выйдет. Ты должен понимать, что ты работаешь для них и что для них ты рассказываешь эту историю. Это совсем не как в игровом кино.

А. О.

Вам кажется, что достаточно показать что-то страшное на экране, чтобы люди не захотели повторить это в реальной жизни? По-вашему, это работает?

Д. А.

Да, и это больше всего мне нравится в моей профессии. Я хочу, чтобы обычные люди смогли посмотреть репортаж и сделать свои собственные умозаключения. Но я не собираюсь никого принуждать думать так или иначе.

А. О.

Половина ваших фильмов — это сплошь вой­на, кровь и горе. Каково это — сделать подобные вещи своей профессией?

Д. А.

Я не люблю этого. Но мне нравится делать что-то, что может повлиять на ситуацию и изменить ее. И если показывая войну, можно помочь людям ее понять, может быть, тогда у нас не было бы столько вооруженных конфликтов или вообще бы не было войн. Сейчас больше нет независимых репортеров. Я считаю, мы жили в уникальные времена. И я обязан продолжать делать это. К сожалению, я снимал войну такое количество раз, что действительно превратился в профи. Если бы вы попросили сделать меня фильм про балет или что-то вроде того, возможно, я бы чувствовал себя неуверенно. Но если вы попросите меня пойти в опасное место – нет проблем, у меня много опыта. Но это не значит, что я не боюсь, конечно, боюсь. Однако я умею делать это как надо.

comments powered by Disqus