The Prime Russian Magazine

А. Ю.

Одна из магистральных идей вашей книги «Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали» — о том, что читать книги гораздо менее важно, чем уметь ориентироваться в мире чтения. В качестве иллюстрации к ней вы цитируете описанный в книге Роберта Музиля «Человек без свойств» эпизод с библиотекарем, который не читал ни одной книги из библиотеки, но знает наизусть библиотечный каталог и потому может квалифицированно высказаться о каждом из собранных там томов. Очевидно, однако, что ваша книга рассчитана вовсе не на тех, кто хочет сэкономить время на чтении. Каким уровнем подготовки должен обладать ваш читатель?

П. Б.

Он должен прежде всего обладать чувством юмора. Книга получила большой резонанс во Франции и в других странах, и во многих отзывах на нее отчетливо слышался скепсис. Некоторые читатели, среди которых изрядное количество журналистов, пошли на поводу у первого впечатления и инкриминировали мне попытку отвадить молодежь от чтения, что само по себе абсурдно. Я ставил перед собой задачу ни в коем случае не побудить людей читать меньше — но, наоборот, заставить их читать больше и тщательнее, обрести свободу в отношении книг. Моей целью было продемонстрировать, что читать по-настоящему значит жить с книгой, а не пробегать глазами строчку за строчкой. Это недопонимание связано в первую очередь со спецификой избранного мной жанра, который я определяю как «теоретическая беллетристика». Рассказчик в этой книге не я сам, а выдуманный персонаж. По-моему, очевидно, что тот, кто с места в карьер начинает декларировать собственную нелюбовь к чтению, сознаваясь среди прочего в том, что, читая университетский курс по литературе, на самом деле даже не открывал львиную долю обсуждаемых книг, просто не может отождествляться со мной. Если бы я не читал их, как бы я смог написать эту книгу? Смысл подобного подхода состоит в том, чтобы с помощью введения в теоретическое исследование элементов беллетристики добиться большей свободы для размышлений, которую не может дать классическая теоретическая литература, где отождествление рассказчика с автором безмерно сужает пространство дискуссии и догматизирует выводы автора. С некоторыми идеями, озвученными рассказчиком в моей книге, я согласен лишь отчасти; но ведь и в романах обязательно есть персонажи, точка зрения которых противоречит мнению автора, это абсолютно нормально, поскольку любые выводы можно подвергнуть критике. Мой рассказчик в чем-то прав и в чем-то ошибается, и за счет этого текст становится значительно мобильнее и сложнее классического эссе на эту тему; читателю в такой ситуации проще начать думать самостоятельно. Само собой, подобный жанр требует от читателя умения отличать более серьезные пассажи от менее серьезных. Именно поэтому, чтобы прочитать мою книгу, необходимо чувство юмора. Не думаю, что нужны еще какие-то способности. Книга адресована всем тем, кто хочет поразмышлять о чтении, и написана, как мне кажется, достаточно простым языком, чтобы заинтересовать широкую публику.

А. Ю.

В какой связи разговор о книгах находится с литературной критикой?

П. Б.

Я рассматриваю свою книгу в контексте французской традиции, в которой работали такие авторы, как Ролан Барт и Морис Бланшо (хотя, разумеется, никоим образом не претендую на сопоставление себя с ними), и, следовательно, считаю, что граница между беллетристикой и теорией должна быть как можно более открытой. Это расширение границ, естественно, происходит через акцентирование субъективного подхода в письме и литературе. На мой взгляд, главной причиной появления новой эссеистики стало освобождение от мифа об объективности и научности гуманитарных наук; многие из нас ищут новые формы критики, расположенные ближе к литературе как таковой; причина поиска (об этом много сказано в моей книге) — заставить читателя размышлять на основании собственного опыта, а не некоего абстрактного и не подлежащего сомнению знания, которым хочет поделиться автор.

А. Ю.

В последнее время заметен рост интереса к справочной литературе: точная информация ценится выше, чем литературные «декорации». По каким критериям, на ваш взгляд, следует сегодня оценивать литературные произведения?

П. Б.

Мне сложно в этой связи говорить о России, но во Франции, на мой взгляд, существует двойная система оценки, и в этой двойственности заключается ее специфика. Одна категория оценки находится под контролем средств массовой информации. Через СМИ осуществляется продвижение определенных «писателей», которые объявляются лидерами современной литературы, тогда как на самом деле эти авторы (не буду называть имен, чтобы не наживать врагов), по-моему, не наделены особыми литературными способностями. Вторая категория оценки лежит в поле деятельности университетов. В этом случае на вершину признания часто попадают малоизвестные авторы, не избалованные вниманием прессы; их творчество нередко кажется сложным широкой публике. К группе «университетских» писателей (в этом случае я могу без лишних опасений назвать имена) относятся такие авторы, как Анни Эрно, Пьер Мишон, Жан Эшноз, Антуан Володин, Мари Ндьяй, Валер Новарина и другие. Подобная «двойная система» существует во всей странах, однако во Франции она доведена до крайности. Конечно, и тут могут быть исключения: бывает, что автор переходит из одной категории в другую, как случилось, например, с Маргерит Дюрас, которая до издания романа «Любовник» относилась ко второй категории, но затем приобрела широкую известность. Это положение дел приводит к довольно странным ситуациям. Когда в 1985 г. Клод Симон получил Нобелевскую премию, число французов, которым было известно это имя, не превышало 1-2%, а количество его читателей было еще меньше, и, откровенно говоря, не думаю, что после награждения оно существенно увеличилось. Ничего подобного не происходит в США или в Японии. Возьмем, например, Филипа Рота или Харуки Мураками: эти авторы часто выдвигались на соискание Нобелевской премии, но их действительно много читают на родине и в других странах, многие их романы заслуженно получили статус бестселлеров. Во Франции же существуют два вида литературы. Как вы понимаете, я склонен размещать настоящих писателей во второй из вышеприведенных категорий, но ведь я сам - представитель университетской среды, и в этом моем мнении нет ничего удивительного. Университет может предлагать и даже диктовать определенную точку зрения на формирование списка авторов, у которых будет больше шансов оказаться в центре внимания будущих поколений, но, к счастью, он не единственная инстанция с подобными полномочиями.

А. Ю.

В вашей книге вы исследуете явление, которое можно определить как «культ книги». Зарождение этого культа относится к эпохе Просвещения, но и тогда, и в последующие эпохи он был уделом определенной и сравнительно небольшой группы образованных людей. Как получилось, что в наши дни «груз ответственного чтения» распространился на всех без исключения, и к каким последствиям это может привести?

П. Б.

Моя книга — в значительно большей степени эссе о чтении и литературе, чем учебное пособие для тех, кому нужно выйти из неловкой ситуации и скрыть факт незнания той или иной книги. Многие приобрели ее, руководствуясь именно этим заблуждением, поскольку они сами оказываются в таких ситуациях, когда им приходится демонстрировать познания, которыми они на самом деле не располагают. Тем не менее, если вдуматься, успех книги, пусть даже основанный на подобном ошибочном представлении о ее назначении, должен восприниматься как хороший знак — или по крайней мере повод для дискуссии. Вскоре после выхода моей книги во Франции один мой американский знакомый с юмором отметил, что мне повезло жить в стране, где можно написать столь успешную книгу о проблеме стыда от недостатка культурной образованности: в США это чувство никому не знакомо. Мне кажется, впрочем, что его вывод справедлив лишь отчасти, и во Франции мы скоро окажемся точно в такой же ситуации.

А. Ю.

Нередко высказывается мнение, что современность не имеет шансов добавить ничего нового на уровне металитературы: все книги, утверждают апологеты этой точки зрения, уже написаны, все сюжеты уже разобраны. Согласны ли вы с этим?

П. Б.

Абсолютно не согласен, поскольку литература — не столько вопрос сюжета, сколько вопрос формы. Количество сюжетов ограничено, наиболее успешные и распространенные коллизии нам известны: во главе списка, разумеется, любовные отношения. Количество форм, напротив, бесконечно. Идея о «конечности» литературы существует примерно столько же, сколько существует сама литература, и с течением времени эта точка зрения набрала огромное количество опровержений. В основном ее отстаивают те писатели и теоретики литературы, которым не хватает воображения. Каждое столетие порождает новые формы литературы. Оглянитесь на XX в.: это эпоха таких авторов, как Пруст, Джойс, Фолкнер, писателей школы «нового романа» и т. д. У нас нет ни единого повода думать, что аналогичное разнообразие не ожидает нас в XXI в. Возможно, новые формы появятся за счет новых средств выражения литературных идей. В любом случае я далек от пессимистических взглядов на эту проблему и сам стараюсь разрабатывать новые формы выражения мыслей в близком мне жанре научной публицистики.

А. Ю.

Новые технологии расширили пространство чтения, приведя в том числе к своеобразной читательской всеядности: нам доступны любые книги всех времен. Хорошо ли это? Если бы у вас была такая возможность, стали бы вы вводить какие-либо ограничения в этой связи?

П. Б.

Я считаю эту свободу чтения абсолютно гениальным явлением нашего времени, полностью сочетающимся с идеей демократии. Нет никаких причин вводить цензуру или ограничивать доступ в Интернет, как это происходит в Китае. Волею судьбы я никогда не оказывался во властных структурах, но если бы это произошло, я ни в коем случае не стал бы ограничивать доступ к книгам.

А. Ю.

Необходимо ли, на ваш взгляд, стимулировать интерес к чтению у детей и подростков? Если да, то каким образом это лучше всего делать?

П. Б.

Безусловно, да. Развитие интереса к чтению — главная задача преподавателей, к числу которых я отношусь. Но с моей стороны было бы чересчур самонадеянным утверждать, что мы действительно располагаем возможностью побудить молодежь к чтению: в этом, на мой взгляд, заключается одна из главных особенностей нашей эпохи. Тем не менее я надеюсь, что некоторые мои книги, написанные в духе так называемой интервенционистской критики, могут помочь в этом деле. Среди моих книг есть такие, которые не ограничиваются комментариями к литературным текстам, а пытаются их изменить. Скажем, в книге «Кто убил Роджера Экройда?» я предлагаю перечитать главные детективные тексты, показывая, что автор и главный сыщик совершили ошибку в идентификации убийцы, и называю имя настоящего преступника на последних страницах. В других моих публикациях, например, в книге «Как спасти провальные книги?» (Minuit, 2000), рекомендую различные варианты улучшения некоторых текстов за счет иного способа развития интриги и работы со стилем. В следующих книгах (например, «Плагиат: игра на опережение», 2009) я предлагаю собственное видение литературной хронологии, помещая литературные произведения в другие эпохи, отличные от тех, когда они были написаны. В этих книгах, несомненно, присутствует существенная игровая составляющая, которая, тем не менее, не главная. Чтобы провести подобную работу, надо сказать, весьма ответственную, так как многие мои коллеги черпают из моих книг идеи для собственных курсов, необходимо внимательнейшим образом читать и перечитывать тексты. Если вы хотите показать нестыковки в детективном сюжете, вам необходимо уделять внимание каждой детали. Мне кажется, лучший способ побуждения молодежи к чтению — стимулирование их собственного литературного творчества. Суть не в том, чтобы все стали писателями, а в том, что нет более эффективного способа ощутить силу литературного текста, чем самостоятельный эксперимент, преодоление трудностей и работа над собственными ошибками.

А. Ю.

Многие, опять же в связи с развитием технологий и новых видов искусства, предрекали скорую смерть литературы, но эти предположения, очевидно, не соответствуют действительности. Почему люди продолжают читать? Возможно, потому что другие виды искусства значительно более императивны, литература же оставляет читателю огромное пространство для самостоятельных выводов. Как вы относитесь к подобной гипотезе?

П. Б.

На мой взгляд, единственная реальная угроза литературе заключается в новых видах средств массовой информации. Я думаю, мы не должны недооценивать их или относиться к ним с презрением. В нашей цивилизации доминирует сила изображения — и то, что ежедневно предлагают нам Интернет или телевидение, часто заслуживает внимания. Вспомните о творческом потенциале американских телевизионных фельетонов, о том, насколько этот жанр киноискусства повлиял на стиль литературного повествования. Литераторы должны не ощущать творческий дискомфорт от соперничества с другими формами искусства, а напротив, использовать их преимущества в собственном ремесле. Битва за литературу не проиграна. Современное чтение — пространство неограниченной, порой оглушающей свободы, в этом вы правы; но ни один вид искусства не может действительно превзойти умение литературы отразить сложность человеческой натуры и мира, в котором мы живем. Литературе невозможно найти равноценную замену — не только в плане приятного досуга, но и в качестве способа получения знаний.

comments powered by Disqus