The Prime Russian Magazine

О. С.

Недавно вы нашли и вернули знаменитую картину Le Jardin Матисса, украденную в 1987 г. Как это произошло?

К. М.

Матисса украли из Музея современного искусства в Стокгольме, и в течение 25 лет о картине ничего не было слышно. А затем вдруг один британский дилер решил проверить через нашу базу данных работу, которую он ввез и собирался продать в Англии, – и оказалось, что это тот самый украденный Le Jardin Матисса. Дилер впоследствии утверждал, что получил картину от некоего польского коллекционера. О последнем мы ничего не знаем кроме того, что он не предъявил никаких бумаг о том, откуда у него взялась эта картина. Был ли он сам вором, укравшим Матисса, или он купил работу у преступника, или вообще был ни при чем – неизвестно. Где хранилась картина последние 25 лет, также осталось тайной. Полиция была не особенно заинтересована выяснением подобных подробностей, и мы тоже решили оставить это писателям детективов – наша задача состояла в том, чтобы поскорее вернуть картину в музей. Что мы и сделали прямо здесь, в этом офисе. Мы рассказали дилеру о том, что картина краденая, и объяснили, что он ничего теперь не может с ней сделать, ни продать, ни вернуть в Польшу – это противозаконно, раз он знает, что работа краденая.

О. С.

Он потерял и картину, и деньги?

К. М.

Он – нет, а вот польский коллекционер – очень может быть. Если он картину изначально купил. В общем, я предупредил английскую полицию, чтобы они были готовы преследовать Le Jardin, если дилер откажется с нами сотрудничать, а также известил шведскую полицию. Но нам удалось все разрешить мирным путем и вернуть картину в музей без вмешательства полиции. И знаете, мы ведь не пользуемся пистолетами или еще чем-нибудь таким, нам приходится изобретать всякие интеллектуальные методы разрешения конфликтов. В основном это знание законов. Я сам проработал юристом 25 лет, и многие наши сотрудники тоже юристы. Мы работаем над тысячами дел о кражах в сфере искусства. Вон в том шкафу – папки с материалами об украденных картинах; там есть все что угодно: и Пикассо, и Олег Целков. А на доске в офисе мы записываем то, над чем работаем в данный момент, – около 100 расследований. Матисса мы нашли, так что он вычеркнут. Тут есть дела о работах Макса Либермана, Дэмьена Херста. Есть, например, дело о русском серебряном ковше времен Петра I, дарованном сборщику дани. После того как нам сообщили о его краже, мы вскоре обнаружили этот ковш в числе антиквариата, предложенного на продажу в нью-йоркский отдел Sotheby's! Только сегодня мы сняли его с торгов и вернули потерпевшему, теперь он должен уладить это дело со своей страховой компанией.

О. С.

У Art Loss Register есть офисы в Лондоне, Нью-Йорке, Кельне, Амстердаме, Париже. Были ли случаи, чтобы к вашим услугам прибегал кто-нибудь из России?

К. М.

С нами сотрудничают некоторые дилеры, коллекционеры и музеи, но их очень мало. Возможно, это из-за того, что мы не говорим по-русски, но мы знаем, что в России есть искушенные коллекционеры и профессиональные дилеры, которые знают о нас и все же не обращаются к нам. И российские силовые структуры с нами не сотрудничают. Мы получаем запросы на проверку от международных аукционных домов, если они проводят русские торги, но не от самих русских аукционных домов или галерей в России.

О. С.

Как вы думаете, почему так получается?

К. М.

Российский арт-рынок – развивающийся, но он уже стал очень крупным центром торговли в сфере искусства. Я думаю, многое, что делается на Западе, еще не вошло в нормальную практику. Вообще, очень жаль, что так происходит. Мы, например, занимаемся, помимо всего прочего, поисками утраченного наследия. Я знаю, что большое количество произведений искусства было вывезено из России немцами в период Второй мировой войны. Мы могли бы с этим помочь. Мы сейчас способствуем, например, правительству Бразилии в поисках их утраченного наследия.

О. С.

Сталкивались ли вы когда-нибудь с украденными произведениями искусства, которые бы пытались выйти на мировой рынок из России?

К. М.

Из России было вывезено безумное количество икон, и они наводнили мировой рынок. Следы их ведут в Грецию и на Кипр, откуда их вывезли дилеры, не проверившие историю своих покупок. Прежде чем купить дом, люди проводят доскональное исследование, чтобы быть уверенными, что он не развалится, когда они в него въедут. И при этом на произведения искусства тратятся сотни тысяч фунтов, а покупатель даже не удосуживается проверить, не краденую ли работу он покупает!

О. С.

У вас только с Россией проблемы?

К. М.

Нет, еще с Китаем и со многими странами Восточной Европы. Хотя вот с Польшей вроде сейчас стало лучше, и их полиция начала нам помогать. А недавно мы смогли вернуть картину, украденную в Праге, за 15 дней. Так что прогресс есть.

О. С.

Сталкивались ли вы когда-нибудь с идейными ворами из фильмов, которые крали из любви к искусству или из каких-то своих соображений? Была же история с кражей полотна Гойи (в 1960-х гг. картину украл из Национальной портретной галереи в Лондоне некий водитель автобуса, как он сказал, в поддержку его кампании против всеобщей платы за телевидение, действующей в Англии. – Прим.).

К. М.

Большинство воров – обычные преступники, такие же как те, которые крадут кредитные карты или автомобили. Произведения искусства просто удобно красть, потому что они транспортабельные, часто небольшие и их можно спрятать. Существует, конечно, теория, что есть такие коллекционеры, которые заказывают кражи, для того чтобы повесить картину у себя в доме на стену и наслаждаться ее видом. Но мы ни с кем из них до сих пор не встретились. Думаю, это все голливудские фантазии. Однако воры часто обменивают украденные произведения искусства на наркотики или оружие. Бывало, что кражи в области антиквариата даже оказывались связаны с международным терроризмом. Иногда воры используют украденные работы как гарантию своей безопасности: они думают, что если их когда-нибудь поймают, то они смогут скостить себе срок, если скажут, где спрятаны картины. И подчас это работает. Например, вы наверняка слышали об ограблении Музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне. Оттуда украли 13 работ общей стоимостью в полмиллиарда долларов: Рембрандт, Вермеер, Дега, Мане. Это было 23 года тому назад, и ни одна картина до сих пор не найдена. Если бы появился кто-нибудь, знающий, где эти работы, с ним бы стали сотрудничать – весь мир искусства жаждет вернуть их. Кстати, хотя в голливудские сюжеты я не верю, я недавно ходил на обед с одним человеком, занимавшимся кражами, и он сказал мне, что слышал, будто русские олигархи покупают краденые работы для своих вилл на юге Франции. Это слух, но мне кажется занятным, что он упомянул именно это. Он ведь сам бывший преступник, и мы сейчас с ним ведем переговоры по поводу одной картины.

О. С.

Но если нет злодеев-коллекционеров, значит работы неминуемо возвращаются на рынок?

К. М.

Обычно воры пытаются вернуть картины на рынок сразу же. То есть они крадут, например, в Англии, и везут продавать в США. Но тут мы вносим свою лепту, проверяя дилеров и аукционные дома Штатов — и многих стран Европы. Таким образом мы пытаемся сократить число территорий, на которых краденые работы можно продать. Куда они повезут работы, если их нельзя продать в Европе и Америке? В Россию.

О. С.

Как часто вы обнаруживаете, что поданная на проверку картина – краденая?

К. М.

Я бы сказал, раз 100 в год.

О. С.

Что вы считаете своим самым большим успехом на сегодня?

К. М.

Мы разработали крайне успешную систему ведения переговоров и очень гордимся тем, что сумели безболезненно уладить спор о 36-миллионной картине Дега. Один миллиардер собирался купить полотно у другого миллиардера, но тут выяснилось, что работа эта прежде принадлежала семье, у которой была изъята во время Холокоста. В этом деле было шесть групп юристов, представляющих разные стороны, а мы оказались посредниками в переговорах между всеми ними. Увы, наш самый большой успех навсегда останется за кулисами: из-за вопросов конфиденциальности мы никогда не сможем рассказать об этом деле подробно или показать картину миру. Ни один миллиардер не хочет оказаться в центре скандала, связанного с краденой работой. Кроме того, минус современных судебных процессов состоит в том, что они все оказываются в Интернете: кто угодно может пробить в поисковике имя дилера и узнать, не был ли он вовлечен в какой-нибудь подобный процесс, а это пагубно для карьеры в сфере искусства. Но мы помогаем уладить дела мирным путем, не выходя на процесс. Вот дело о ковше, которое я упомянул ранее, – о нем вы тоже нигде и никогда не услышите. Сейчас у нас очень крупное дело в норвежском музее. Работой владел сам Герман Геринг. Он отнял ее у семьи евреев во время войны, потом она долго путешествовала и каким-то образом в конце концов оказалась в этом музее. Сейчас мы ведем переговоры с представителями последнего и пытаемся убедить их принять правильное решение – возвратить работу семье, которая все еще существует: часть ее живет в Нью-Йорке, а часть – в Париже. Так что иногда мы забираем работы из музеев, чтобы вернуть их частным лицам.

О. С.

А бывает, что они не соглашаются?

К. М.

Бывает всякое. Вот, например, мы нашли недавно картину английского живописца сэра Джошуа Рейнольдса в одном музее в Японии. Она проделала долгий путь от одного коллекционера к другому и в итоге оказалась там. Мы связались с представителями музея, но они не хотят с нами сотрудничать – картина так и висит у них на стене, и можно даже купить открытку с ней в магазине сувениров.

О. С.

Возвращаясь к проблемам утраченного наследия и Холокоста. Какого рода работу вы проделываете в этих случаях и чем она отличается от расследований обычных краж?

К. М.

Ну разница состоит в том, что в этих делах уже не осталось преступников, которых нужно выслеживать и арестовывать: ведь нацистов больше нет, по крайней мере большинства из них. Картины перепродавались бессчетное количество раз. У нас есть независимый специалист, который занимается исключительно случаями утраченного наследия. Это ведь не только Холокост: русские забирали у немцев, немцы – у русских, вся Восточная и Западная Европа – друг у друга. Все перемешалось. А теперь эти работы начинают неожиданно появляться по всему миру. У нас были даже случаи, когда музеи разных стран обменивались вывезенными друг у друга картинами.

О. С.

Часто ли крадут произведения современного искусства?

К. М.

Конечно, объекты современного искусства тоже крадут. Тут наиболее популярны случаи недобросовестной сделки: например, дилер забирает у художника работу, продает ее, но денег художнику не платит. Думаю, это связано с экономическим кризисом. Еще, конечно, есть подделки.

О. С.

Подделками вы тоже занимаетесь?

К. М.

Мы загружаем в нашу базу данных информацию о том, что были случаи подделок той или иной работы, и советуем нашим клиентам проверить ее аутентичность у специалиста, но сами этого не делаем. Знаете, какого русского художника подделывают больше всего? Айвазовского. 80% картин, которые мы проверяем, оказываются подделками. И они наводнили Штаты – аукционы перепродают их друг другу. Вообще-то коллекционеры в очень плохом положении. Например, что делать собирателю Модильяни, если одного из двух крупных специалистов, занимающихся этим художником, Кристиана Паризо, недавно арестовали в Италии по обвинению в мошенничестве? Большой был скандал. Огромное количество институтов, занимающихся аутентификацией, сейчас закрывается: комиссия Фонда Уорхола, комитет Фонда Кита Харинга…

О. С.

Потому что эксперты делают ошибки?

К. М.

Это нельзя назвать ошибками. Оценка подлинности работы раньше была не более чем упражнением для академиков. Проблема в том, что рынок начал приписывать их мнению денежную стоимость. Один эксперт искренне верит в то, что картина – подлинник, а другой – в то, что она подделка. В итоге в суд подадут и на того, и на другого. Был тут недавно один русский олигарх, который сделал интересную выставку из своей частной коллекции, в которой, по утверждению эксперта, не было ни одного подлинника. Возле каждой картины висело по два письма. Одно было заключением специалиста, утверждавшим, что полотно подлинное, другое – заключением, сделанным через десяток лет, где говорилось, что в свете вновь выявленных обстоятельств можно констатировать: это подделка.

О. С.

То есть в эту сторону вы не планируете расширяться?

К. М.

Мы планируем расширяться, но не в сторону аутентификации. На это нужно положить всю жизнь, и, думаю, правильнее будет привлечь кого-нибудь, кто уже это сделал.

comments powered by Disqus