The Prime Russian Magazine

А. Ю.

Можно ли утверждать, что наблюдаемый сегодня очевидный дефицит доверия общества к властным структурам восполняется исключительно за счет некоей общей исторической памяти, во многом состоящей из сомнительных клише – о том, что демократия есть некая исконная форма правления (в Европе бытуют отсылки к античности, в России – скажем, к практике народных вече), эпоха нулевого отсчета общечеловеческих ценностей? По истории человечества разбросаны маячки, которые сигнализируют: эта система эффективно работала на благо общества, но затем что-то нарушилось, и пришлось все поменять.

Л. К.

Да, это так. Я называю это «практическим использованием прошлого». Скажем, около десяти лет тому назад, в период создания конституции Евросоюза, ее разработчики решили вставить в текст цитату из Перикла, чтобы придать документу дополнительный вес. (Речь идет о фразе.., вложенной в уста Перикла историком Фукидидом, притом что высказывание было абсолютно вырвано из контекста, а перевод – сознательно модернизирован. - А. Ю.) Впрочем, конституцию все равно не приняли. Прошлое, если его внимательно изучать и не использовать как источник для пополнения личного риторического запаса, вовсе не нуждается в поклонении; это не красивая картинка, а реальность, причем реальность драматичная и противоречивая. Такой была и так называемая «демократия» античного образца, основанная на рабовладении.

А. Ю.

С какой политической моделью античного мира правомерно сравнить сегодняшние режимы в Европе, России, США?

Л. К.

Это так называемая «смешанная система» – она в наибольшей степени сопоставима с существующими на сегодняшний день моделями парламентского представительства. В рамках этой системы право участия в голосовании закреплено за гражданами, но может использоваться лишь для того, чтобы избирать «представителей» (аналог современных парламентариев). Те, однако, не имеют большого политического веса и в процессе принятия решений оказываются в зависимости от более сильных социальных слоев, осуществляющих реальное управление обществом через невыборные должности в разветвленном бюрократическом аппарате. В последнее время ситуация, и без того не внушавшая оптимизма, еще более осложнилась: появились так называемые «европейские структуры» (Европейский центральный банк и прочие), которым правительства европейских стран вынуждены подчиняться. Часто это происходит посредством прямого шантажа, как в случае с Грецией и Испанией.

А. Ю.

Какие политические инструменты античных демократий были бы эффективны в наши дни?

Л. К.

Таких нет. Даже выбор по жребию – потому что результаты оказались бы совершенно непредсказуемыми, а общество к этому не готово. Это могло бы повлечь за собой массу нежелательных последствий.

А. Ю.

Сейчас, когда кругом сплошные демократии, кажется, что альтернативы этому политическому режиму, равно как и этой идеологии, не существует. Могли бы вы назвать симптомы упадка демократии и ее перехода в иное состояние – подобно тем, которые в отношении Римской империи отмечал Макс Вебер в «Социальных причинах падения античной культуры»?

Л. К.

Наиболее очевидный симптом – абсентеизм, безучастие. Когда граждане страны отказываются от выполнения принадлежащих им политических функций, первой среди которых является участие в голосовании, это означает, что механизм представительного управления скоро перестанет работать. Два наиболее ярких примера – недавние выборы на Сицилии и в Чехии: голосовало меньшинство, большинство предпочло остаться в стороне. Другим немаловажным симптомом упадка является уменьшение масштаба личностей политиков – так сказать, политической элиты. На мой взгляд, не совсем верно говорить, что система парламентского управления, обычно – с допущением определенного обобщения – называемая «демократией», не имеет альтернатив. Дело тут совсем в другом: на самом деле внутри самой этой модели, в общем классифицируемой как парламентско-представительская, есть огромное количество вариантов. Они столь различны между собой, что можно говорить о действительно отличающихся друг от друга системах управления. Различие заключается в следующих пунктах: власть президента – насколько она реальна и насколько формальна; форма выборов президента – прямая или непрямая; механизм избирательной системы – во всех странах, где принята мажоритарная система выборов, происходит нарушение прав граждан; границы влияния политиков на экономический сектор; международные обязательства и так далее. Получается, что определение «демократический режим» настолько обтекаемо, что в какой-то момент утрачивает смысл: от него мало практической пользы, на концептуальном плане оно тоже не работает.

А. Ю.

В России существует точка зрения, что наша страна еще не готова в полной мере принять модель западной демократии ввиду недостаточного развития гражданского общества – основы основ этой самой демократии. То есть мы (вероятно, пока еще) не достигли уровня модернового общества. Каково ваше мнение – можно ли говорить, заимствуя лексику марксизма, о каком-то историческом «моменте», когда общество готово к «настоящей» (европейской, американской) демократии?

Л. К.

Модель управления, основанная на сильной президентской власти, принятая в России с 1991 года – хотя уже Горбачев планировал нечто подобное, – крайне далека от той политико-конституциональной модели, которая ставит во главу угла не только суверенитет общества, но и постоянный контроль общества над властью. О «демократии» же можно говорить только в том случае, если подобный контроль существует. Тем не менее в истории такое случалось очень редко: яркий пример – недолгий период существования Первой республики во Франции (1792-1800). В наши дни режимы сильной президентской власти утверждаются повсюду: в США так было всегда, во Франции этот расклад существует после 1958 г. (Пятая республика), в Италии власть принадлежит правительству, фактически назначаемому президентом (в тесном сотрудничестве с госпожой Меркель), и так далее. Различия заключаются в стиле управления и в дееспособности юридической системы, что может не вполне соответствовать действующим политическим режимам: скажем, в США существует сильная центральная власть, но в каждодневной практике права индивида хорошо защищены за счет развитой законодательной базы. Хотя и там, разумеется, существуют «мафии» - структуры, существующие вне закона. В случае России мы имеем дело с юридической системой, утверждение которой происходит с применением силы, сопровождается ломкой менталитета. На мой взгляд, причина заключается в крепости традиции, идущей от времен царизма и византийского наследия и сохранившейся на протяжении советского периода.

А. Ю.

Что такое «экспорт демократии»? В какой степени превращение демократии в «модель для сборки по инструкции» связано с усилением религиозных конфликтов? В серии «Становление Европы» выходила книга Франко Кардини «Европа и ислам. История непонимания» (русское издание – СПб: Александрия, 2007), главный пафос которой в том, что за тысячелетия сосуществования ислам остается для Европы «инородным телом», фактором «скрытой угрозы»; что происходит с европейской (евро-американской) моделью демократии в арабских странах?

Л. К.

«Экспорт демократии» — в высшей степени лицемерная формулировка, призванная завуалировать цели, империалистические по своей сути. Удачно в этом плане высказывание Робеспьера в 1792 г.: «Нам не нужны миссионеры с оружием в руках», ибо в этом случае они из миротворцев превращаются в завоевателей, агрессоров. Противопоставление Европы и ислама – отдельная тема: во времена Магомета и его потомков ислам – религия, культура, менталитет, мировоззрение - «экспортировался» с применением силы, что во многом обеспечило расширение границ исламского мира.
На мой взгляд, конфликты, замешанные на религиозном противостоянии, являют собой верный признак шага назад, совершенного всем миром после краха «реального социализма» (хотя и эта модель была крайне далека от совершенства). Мне представляется, что возвращение религии на международную арену в качестве важного (а подчас и важнейшего) социально-политического фактора в арабо-исламском мире является прямым следствием отказа от социалистической перспективы.

А. Ю.

Вам, безусловно, известен термин «суверенная демократия» в контексте предвыборной кампании в России в 2007-2008 гг. Само это выражение было впервые использовано Жан-Жаком Руссо, впоследствии неоднократно и в разных обстоятельствах воспринималось различными политическими организациями – от американских демократов до тайваньской партии Куоминтанг. Как можно его расшифровать применительно к настоящему моменту?

Л. К.

«Суверенная демократия» – не реальное явление, а моторная идея, смысл которой – стимулировать действие. По своей сути она необходима для того, чтобы ограничить власть того, кто будет избран, кому будет делегировано право управлять. Тот же Руссо, рассматривая британскую систему управления, писал, что английский народ сразу же после голосования вновь станет «рабом» по отношению к власти, то есть его суверенитет реально принадлежит ему лишь в день выборов, а после них все права переходят избранному «делегату». Таким образом, вновь возникает краеугольная проблема: кому принадлежит и существует ли вообще реальный контроль над властью. В данном случае никакого точного рецепта не существует; политика далека от медицины: все зависит от привычки, которая постепенно формируется с течением времени, - я имею в виду привычку контролировать власть. Существуют политические системы со множеством очевидных недостатков (скажем, та же английская модель, основанная на принципе строгой мажоритарности), которые, однако, работают «по-демократически», потому что все общество непрерывно осуществляет контроль над властью и считает священным и неприкасаемым широкий спектр прав, которые в этом случае имеют очевидный приоритет над действиями властей.

comments powered by Disqus