The Prime Russian Magazine

Л. Д.

Вы верите в прогресс?

К. М.

Прогресс всегда идет — иначе нас бы с вами тут не было после Катастрофы… Я не вижу во Вселенной ничего, что двигалось бы назад. Правда, мы находимся в стенах Солнечной системы; может быть, мы все же идем обратно, однако я так не думаю. Впрочем, мы не знаем, как на самом деле выглядит небо. Если посмотреть на небо с учетом того, что гравитация непостоянна, многое из того, что там находится, может оказаться гораздо ближе.

Л. Д.

Что значит «может оказаться»? Современная наука владеет весьма точными знаниями.

К. М.

Какие у нее могут быть знания, если она даже не знает, как функционируют приливы! У них нет точных знаний, они что-то наблюдают, но они не могут воспроизвести вещи, которые описывают.

Л. Д.

Но послушайте, все-таки люди смогли запустить в космос Гагарина, Армстронг побывал на Луне и так далее. Что значит «и так далее»?

К. М.

Это все немного, это мало. Если б мы знали о том, как на самом деле функционирует гравитация, до того, как начали заниматься всем этим, было бы гораздо проще преодолевать многие трудности. Если бы русские изучили, что такое субстанция-релевантный гравитационный резонанс, они могли бы быть на Марсе через неделю, а не через годы. Нужно просто использовать то, что природа и так предоставила нам.

Л. Д.

Как же вы допускаете существование прогресса, если все нестабильно, если даже гравитация неконстантна?

К. М.

Именно благодаря этому может быть прогресс. Если бы нет, не было б прогресса, все было бы мертво. Это логично.

Л. Д.

Нет, если система постоянна, то можно прогнозировать ее поведение и использовать ее постоянные свойства.

К. М.

Кто может использовать постоянство?

Л. Д.

Наука.

К. М.

Наука — это репрессивная система, это инструмент подавления правды. Наука возникла не для того, чтобы найти правду, а чтобы вытеснить ее. Они как раз не хотят знать правду. Философия, религии, естественные науки, экзо- и эзотерические науки — все это лишь инструменты подавления, которые созданы коллективом; к правде все это не имеет отношения.

Л. Д.

Но ведь не существует просто абстрактной науки, есть же люди, конкретные ученые — и что, все они лгут?

К. М.

Они — часть коллектива, а коллектив использует науку, чтобы подавлять воспоминания о катастрофе. Прочтите любую научную книгу — они не имеют понятия о катастрофе. Нет такой школы, которая говорит о катастрофе.

Л. Д.

Даже если так — что ж теперь: отрицать все, что они говорят? Результаты научной деятельности очевидны.

К. М.

Во-первых, это все техника — то, что они делают. Когда «Аполлон» летит на Луну — это не вопрос науки, это вопрос техники. Мальчик, играющий с машинками, делает то же самое.

Л. Д.

Но есть же расчеты, математика.

К. М.

Вы не можете использовать математику в науке. Математика не отражает реальность. Она отодвигает реальность.

Л. Д.

Это очень сильное утверждение. Мы живем в мире, формы которого описаны математикой. Вот эта кофеварка сделана по формулам, разработанным математиками.

К. М.

Математика уводит нас от проблемы. Математика всего лишь позволяет настойчиво утверждать, что гравитация во Вселенной постоянна. Не существует постоянной гравитации, достаточно посмотреть на кривые, которые генерирует созданный мной инструмент измерения гравитационного поля, они не постоянны, мы всего лишь можем наблюдать, как они соотносятся друг с другом. Если бы эти кривые не менялись, как утверждает наука, Вселенная была бы мертва. Она бы не могла жить. Не существует двух одинаковых снежинок во Вселенной. Нет двух одинаковых кругов во Вселенной. Ничего идентичного; именно неконстантность и делает Вселенную живой. Даже простые арифметические уравнения: во Вселенной нет арифметики.

Наука подавляет, потому что она использует числа, которые мы определяем. Не Вселенная, а мы. Мы говорим — один плюс один равно двум. Но во Вселенной нет этого. Это не Вселенная, это мы так говорим. Это только в наших головах, но не в природе. Мы можем квалифицировать вещи, но не квантифицировать.

Л. Д.

Предположим, ваш концепт катастрофы верен — что это означает? Что все эти катастрофы могут повториться в любое время?

К. М.

Определенно, они будут, такие новые катастрофы. Но наука тут ничего не может рассчитать. То есть не надо ничего исследовать, надо просто наблюдать за событиями. Однако еще важнее тут то, что мы сами их повторяем — потому что пытаемся вытеснить.

Л. Д.

Но если катастрофа в любом случае произойдет и все уничтожит — каким же образом возможно существование прогресса?

К. М.

Благодаря инстинкту выживания, которым мы обладаем. Все живые существа стараются выжить. Либо они просто едят спагетти — потому что хотят жить. Либо — следующий шаг — они должны изобрести спагетти — чтобы выжить. И коллектив тоже должен изобрести спагетти.

Л. Д.

Но каков смысл? Если раз за разом происходят катастрофы, какой смысл стремиться к качественному улучшению текущего состояния?

К. М.

Смысл накопления знаний в том, чтобы быть готовыми к следующей катастрофе.

Л. Д.

Но ведь это события вселенского масштаба, как к ним можно подготовиться?

К. М.

Может быть, мы сможем выяснить, как использовать непостоянную гравитацию, чтобы менять траекторию движения планет.

Л. Д.

А в чем состоит ваша конечная цель?  

К. М.

Цель — заставить коллектив просветить самого себя. Коллектив сам должен преодолеть свою травму. Я не могу прийти и сказать — ну-ка сделайте то-то и то-то. Нам нужно понять — это трудно, однако придется — что заставляет нас, людей, коллектив, вести себя иррационально, совершать сумасшедшие поступки? Почему мы затеваем войну, холокосты, откуда берется терроризм, почему мы создаем оружие массового уничтожения — почему мы это делаем как коллектив? Не мы как отдельные люди — за исключением тех случаев, когда вы воюете с собственной женой; во всех прочих случаях это всегда коллектив устраивает войны. Создатель теории катастроф Иммануил Великовский был психоаналитиком. Он рассуждал, что если я хочу узнать что-то, что произошло в прошлом и сейчас прячется, мне нужно реконструировать это. Он проанализировал историю и обнаружил, что история была ужасна, что фольклор, языки, сакральные тексты хранят память о некоем шоке, травме, которая затем была вытеснена, однако сама ситуация подлога, будоражащего фона привела к неврозу, к коллективному вытеснению — и, как результат, к иррациональному поведению коллектива. Мы — как больной человек, который повторяет что-то, увиденное в детстве. Человечество бессознательно повторяет эти забытые катастрофы, мы так их вспоминаем.  

Л. Д.

То есть сначала, непосредственно после события, эта катастрофа занимала в сознании людей центральное место — а затем мы стали пытаться вытеснять ее на периферию?

К. М.

Да… Любой ребенок, у которого случается катастрофа, вытесняет ее, чтобы забыть о ней. Но она будет всегда повторяться. И для этого нужен психоаналитик, такой как Великовский.

Л. Д.

Какова модель вашего взаимодействия с представителями той науки, которую вы отвергаете? Как они реагируют на вас?

К. М.

Индивид, который болен, испытывает невроз, потому что боится повторения какой-то катастрофы, которая произошла с ним в детстве, и подавляет это. Это нормальный для человека способ поведения. Когда вы знаете, вы боитесь, вы взыскуете экзистенциальной безопасности. Такой ребенок может быть избавлен от своего невроза, только если психоаналитику удастся заставить его самого увидеть, что он болен, что с ним что-то не так. Этот врач не может просто прийти и сказать — о, у вас была такая-то катастрофа, теперь надо вести себя вот так. Нужно реконструировать историю, чтобы коллектив увидел свою травму и таким образом преодолел ее.

Л. Д.

Это все-таки ваша теория или Великовского?

К. М.

Знаете, я стараюсь не упоминать имена. Надо говорить о вещах, а не именах. Мне не нравится, когда идея, которую я озвучиваю, кому-то приписывается, чтобы про нее говорили: «А, это Маркс, ну так ведь он сумасшедший». А про другую, наоборот, — о, это Эйнштейн, тогда конечно, мы должны прочесть Эйнштейна. Это один из способов подавлять знание — связывать с именами. Это очень глупо, совершенно неважно, кто сказал, важно — что сказано.

Л. Д.

Каково это — жить с опытом постоянного научного еретика, диссидента?

К. М.

Нет, я не диссидент науки. Я говорю вам: наука — инструмент подавления. Это конгломерат философии, религии, эзо- и экзотерических наук, представляющих собой аппарат подавления. Как после этого с ней можно взаимодействовать? Да никак. Я только могу говорить им, в чем состоит правда. Так что естественно, что я не соглашаюсь с наукой. Я не хочу знать ничего о науке, наука — это ничто. Я — системный аналитик, и всегда был им. Системный аналитик может зарабатывать деньги только на том, что утверждения, которые он делает, срабатывают. Вы можете работать таким аналитиком в банке или какой-то большой компании — главное, что анализ должен работать. Я сам всегда был системным аналитиком, в разных компаниях. И я бы никогда не заработал деньги, если б системы не работали, если б они были плохими. А они работали. Вселенная устроена неким образом, и если мне удается правильным образом реконструировать ее — это будет рабочая модель.

comments powered by Disqus