The Prime Russian Magazine

Big_dossie31-25-2

Рене Жирар
Козел отпущения

Сочетая антропологию, теологию, классическую филологию, политическую философию и провоцирующую интеллектуальную интонацию, Рене Жирар создал одну из классических скандальных теорий, ставящих под сомнение устоявшиеся аксиомы академической науки. Современное общество не хочет узнавать себя в той картине, которую он создает, обнажая насилие в качестве учредительного жеста, лежащего в основании любого социального порядка. И речь не о том насилии, которое община или государство направляет на преступника, нарушившего закон. Речь о насилии, которое совершается над невинным для того, чтобы закон утвердить. Невинная жертва, или козел отпущения, концентрирует в себе всю ненависть группы, обвиняющей его в своих бедствиях. И для того чтобы многие спаслись, кто‑то конкретный должен быть уничтожен. Им могут быть чужак, еретик, ведьма, еврей, монарх или террорист. Главное — для того чтобы общество не уничтожило само себя, должна пролиться «малая кровь», вновь возвращающая ситуацию к точке покоя, за которой может последовать сакрализация только что принесенной жертвы. Тексты культуры — от мифологии до истории — пронизаны этими скрытыми сюжетами. Жирар пытается научить нас их читать. Упорное сопротивление этим попыткам можно оценивать как убедительное подтверждение его правоты. ―(Илья Калинин)

Лоуренс Гонсалес
Остаться в живых: психология поведения в экстремальных ситуациях

Автор, американский журналист, интересовался вопросами выживания с самого раннего детства: его отец, военный летчик, — единственный, кто спасся из экипажа бомбардировщика ВВС США, подбитого в небе над Германией.
Книга состоит из двух частей. В первой собраны документальные новеллы о тех, кто погиб. Во второй — о тех, кто выжил вопреки всему. Как удалось выяснить автору, хладнокровие, профессионализм, физическая подготовка и даже профессиональные навыки не только не могут гарантировать выживания — более того, они могут стать причиной гибели. При этом иррациональное, не просчитываемое поведение необъяснимым на первый взгляд образом оказывается спасительным.
«Маленький ребенок охлаждается намного быстрее взрослого, но в одинаковых условиях именно дети этой возрастной группы, до шести лет, выживают чаще опытных охотников, физически подготовленных туристов и даже бывших военных и моряков. В то же время к категории людей, которая хуже остальных выживает в природных условиях, принадлежат дети следующей возрастной группы — от семи до двенадцати лет. Очевидно, неопытные и слабые малыши обладают чем‑то таким, что оказывается сильнее опыта и знаний». ―(Сергей Князев)

Дитрих Бонхеффер
Этика

Главный вопрос этики, вынесенный на первые страницы opus magnum немецкого теолога Дитриха Бонхеффера, — не «как я могу стать добрым?», а «какова воля Бога?». В этой связи на уровне человеческого бытия этическая проблема объединяет в себе вопросы о благе и предлагает решения в отношении «я» и мира, понимаемого через «я» (то есть через совершаемые человеком добрые дела); на уровне мира, несущего в себе присутствие Бога-Творца, этика вступает в тесную взаимо-связь с действительностью Божьей — и трактует благо как божественное, милость, откровение, подчас непонятные верующим. Осознать его непросто именно по причине того, что в это понятие заложена вся совокупность поступков, дел, свершений, жизни человека и т. д. Концепция двух «действительностей» — человеческой и божественной — пытается решить одну из ключевых проблем протестантизма, а именно постичь характер взаимодействия воли и провидения. Труд немецкого богослова Дитриха Бонхеффера был создан в несколько этапов в 1941 – 1943 годах — в период «раскрытия действительностей», резкого очерчивания контуров, потребности в ответах на вопросы о Боге и человеке, о примирении мира с Богом, о природе зла и его способности принимать личину исторической необходимости. В этой связи Бонхеффер настаивает на недопущении смешения идей церкви с политикой и идеологиями; расположенная ближе к людям, она призвана напоминать о том, что истоком христианской этики выступает исключительно явление действительности Бога в Иисусе Христе, — и лишь благодаря вочеловечению Бога появилась возможность познать действительного человека, не презирать его, а дать ему шанс из множества путей выбрать правильный, а из множества поступков совершить благой. ―(Александр Юсупов)

Джорджо Агамбен
Созидание и спасение

Эссе итальянского философа входит в сборник «Нагота» наряду со столь же виртуозными текстами об идентичности, современности и отчуждении неспособности. Агамбен пишет о необъяснимом разобщении спасения и созидания, понимая их как две силы единого Бога или творческие начала человека (где созидание есть свойство таланта, а спасение — возможность гения). Они противоречат друг другу (спасение в некотором смысле противостоит созиданию), но вместе с тем они неразделимы. Поскольку в созидании нет ничего, что не было бы обречено на гибель в той или иной перспективе, то спасается только обреченное — соответственно, «деяние спасения в каждой детали прострочено частым швом небытия». Сравнивая ислам и христианство (например, маркионитскую ересь, где как раз противопоставление Бога-демиурга и Бога-спасителя достигало своего апогея), Агамбен приходит к выводу, что спасение предшествует созиданию, так как единственное законное основание для того, чтобы что‑то делать и создавать, — это возможность дальнейшего искупления. От теологических пируэтов итальянский философ переходит к социальной сатире. Предположив, что в современном мире функцию спасения берут на себя философия и критика, в то время как поэзия, техника и искусство занимаются чистым созиданием, он резюмирует: «Критики, превратившиеся в кураторов, неосторожно занимают место художников и имитируют созидание, которое те забросили, в то время как ремесленники, оказавшиеся не у дел, с усердием посвящают себя работе избавления, в коей не осталось больше ничего, что нужно спасать». ―(Ред.)

Big_dossie31-25-3

Стивен Ловелл
Дачники. История летнего житья в России

Странно, что до молодого (1972 г. р.) профессора из Лондона никому в голову не приходило написать не только культурную, но и социальную историю России последних двух столетий через призму дачи — институции, центральной для частной жизни русского человека как при царизме, так и при советской власти, куда сбегали от сильного государства и царский вельможа, и брежневский ИТР. От дворянских усадеб до дачного бума последних десятилетий императорской России, от гектаров сталинских генералов до дачных поселков деятелей искусств, от шести горбачевских соток до монструозных кирпичных коттеджей ельцинизма, когда, по меткому выражению одного острослова, «все захотели стать герцогами», от «Дачников» Горького до Пастернака с Солженицыным — все испытал, во все проник пытливый английский ум. И сделал вывод: дачники — это и есть искомый мидл-класс русского общества, который начал было складываться в начале XX века и возобновился при Сталине, Хрущеве и Брежневе под зеленым абажуром и с ведром антоновки. ―(Андрей Карагодин)

Петер Слотердайк
Пена

«Пена» — заключительный том грандиозной трилогии «Сферы», в которой наиболее афористичный («Жизнь — побочный продукт климатической избалованности») немецкий философ современности так или иначе вертит на языке концепт спасения. Спасение может реализовать себя в концепции антропогенного острова, рефугиума, инкубатора, зала ожидания или культурной оранжереи, главное — в чувстве дистанции и освоении собственного огороженного пространства. Разрыв человека с собственной естественной историей стал движущим фактором эволюции: изобретя орудия производства, человек как бы дистанцировался от своего тела; можно сказать, что Homo sapiens возник в результате синергии рассудка и комфорта. Теплицеведение, иммунология, левитация, ядооблаковедение — Слотердайк подробнейшим образом расписывает все, что так или иначе служит делу отгорожения и крышевания. Даже подробно описанный здесь перформанс Сальвадора Дали 1936 года, в процессе которого он чуть не задохнулся в водолазном костюме, можно трактовать как вполне сотериологический опыт, а «Черный квадрат» Малевича рассматривается как эвакуация образного пространства в пользу чистой темноты. Слово «пена», всякому выросшему в СССР неизбежно напоминающее о сатирической драматургии Сергея Михалкова, в данном случае понимается Слотердайком в свете теории заселенных людьми и символически климатизированных пространств, цель которых — сохранение некоего цивилизационного единства. Отсюда романтический вывод: парящее следует рассматривать в качестве особого рода основополагающего, а неповторимое важнее серийного. ―(Ред.)

Юрий Ветохин
Склонен к побегу

13 августа 1963 года 35‑летний инженер ленинградского вычислительного центра сошел на берег с теплохода Сочи — Батуми, для того чтобы тем же вечером совершить первую попытку сбежать от ненавистного коммунистического монстра — в Турцию вплавь. Четыре года и несколько неудачных попыток спустя его надувной матрац с самодельным парусом заметят с пограничного катера, а упорного беглеца заключат на восемь (!) лет в Днепропетровскую психбольницу, где попыта-ются превратить обратно в советского человека при помощи инъекций серы, аминазина и инсулина. Как Юрию Ветохину удалось пройти эти круги ада, сохранив сознание, память, а главное — волю, современному читателю кажется немыслимым, равно как и изобретенный героем способ, который в невероятном финале этого дневника позволит ему достичь вожделенной цели. Культура советской оппозиции больше не создала ничего даже близко подобного этой книге — плавильному котлу, где энергия ярости смешивает стилистику «Архипелага ГУЛАГ» с прозой душевнобольных (читатель не может не задаваться вопросом, насколько на самом деле соотносится с психической нормой сверхчеловеческое упорство автора) и обсессивной детальностью «Робинзона Крузо». Если вы не читали этого манифеста (а также во многом подобной ему исповеди Станислава Курилова, совершившего побег тем же способом пятью годами ранее), то ваше знакомство с историей диссидентского движения нельзя считать полным. ―(Георгий Мхеидзе)

comments powered by Disqus