The Prime Russian Magazine

Мишель Фуко
Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы

Книга Мишеля Фуко «Надзирать и наказывать» — грандиозная панорама, в деталях изображающая историю пыток, казней, тюрем, расследований, судебных тяжб, военной службы. Эту историю можно было бы начать отсчитывать с древности, но Фуко сознательно ограничивает свой рассказ периодом приблизительно с середины XVIII века до середины XIX века. Когда сейчас мы думаем о четвертовании, колесовании, повешении и прочих пытках, известных нам из истории Средних веков и раннего Нового времени, мы вряд ли размышляем в связи с ними также и о дисциплине в школах или о будильниках, под которые мы просыпаемся каждое утро. Эти явления лежат в разных отсеках нашего повседневного воображения, это разделение, как показывает Фуко, есть результат произошедшей в конце XVIII века трансформации власти, которая перешла от бурного кровавого разгула жестокости к систематическому упорядочиванию и относительной умеренности дисциплины. Но и до, и после этого водораздела не меняется объект приложения власти — человеческое тело. Предельно абстрактное понятие власти Фуко наделяет предельно ощутимой агентностью: власть у него подобна магнитным полям, раскладывающим кругами металлическую стружку на листке бумаги, — невидимая, она обладает зримой силой. Она становится видимой в исторических источниках, если читать их с особым ритмом,  то вчитываясь в каждое слово того или иного свидетельства — заключенного, зеваки, юриста, философа, военного, — то быстро отстраняясь на такое расстояние, с которого видны передвижения по Европе армий, эпидемий чумы и научного знания. Панорама, созданная Фуко, накладывается на динамику европейского либерализма, капитализма, парламентаризма, и под конец книги уже кажется, что вот-вот на горизонте появятся ворота лагерей смерти, рамки металлоискателей и социальные сети. Такое ожидание вполне оправдано принципиально открытой для продолжения техникой Фуко, однако сам он не говорит об этих явлениях. Конечно, было бы глупо упрекать его в том, что он не пишет про социальные сети, — они появились уже после его смерти, однако его можно упрекнуть в игнорировании холокоста — казалось бы, самого ясного примера его теории. В этом его слегка упрекает современный итальянский философ Джорджо Агамбен, однако этот упрек подобен первой передаче в автомобиле — Агамбен не задерживается на ней долго и быстро переключается на вторую, а потом и на третью, разгоняя уже свою теорию власти. Наличие этого продолжения не означает, однако, что современную микрофизику власти можно считать исчерпывающим образом изученной, ее историю — написанной, а до сих пор существующие практики надзора, пыток, издевательств — преодоленными. Этот практический аспект, стремление не просто описать явления, но и повлиять на них, — важная составляющая проекта Фуко, который сам участвовал в исследовании французских тюрем и боролся за улучшение положения заключенных. Эту активистскую позицию разделяют и современные исследователи власти, продолжающие то, что начал Фуко. ―(Арсений Хитров)

Людмила Альперн
Сон и явь женской тюрьмы

Правозащитница, сотрудничающая с Human Rights Watch, написала первое феминистское исследование российской женской тюрьмы — да так, что после этой книги остается ощущение, что само слово «феминизм» происходит от «Фемида». По Альперн, тюрьма, будучи апофеозом бесправия, тем не менее парадоксальным образом трансформирует женщину и открывает в ней новые формы самосознания. Если на Западе подобные идеологические преобразования достигаются чтением соответствующей литературы и прочими перформансами, то у нас очагом радикального феминизма служит как раз узилище (книга написана задолго до истории с Pussy Riot). Как и недавно скончавшимся великим тюрьмоведом Нильсом Кристи, Альперн движет гуманистический пафос (тюрьма обязана исчезнуть как явление), но главное тут не в жалости, но в четком выстраивании идеологической картины мира. Два основных тезиса: первый — современная женская тюрьма есть прямой наследник не ГУЛАГа, но национальных практик; второй, куда более парадоксальный — эта жестокость есть прямое же следствие патриархального подхода, оборотная сторона неравенства. Женщина — материал для строительства мужского общества, а тюрьма в данном случае — лишь доведенное до крайности доказательство этого правила, точнее даже следствие. Женское преступление состоит уже в том, что она не стала послушной мужчине, посягнула на правила и законы общества, — за это ее и наказывают. И если мужчина, как правило, сам выбирает криминальную стезю, то женщин обычно втягивают мужчины (насилие и жестокое обращение в детстве). В альперновских рассказах о женщинах-убийцах сквозят сочувствие и даже какая‑то жутковатая гордость — sisters, you got the power. ―(Ред.)

Карло Гинзбург
Сыр и черви

Декабристы разбудили Герцена, а кто разбудил Галилея с его «И все‑таки она вертится»? За 30 с лишним лет до ватиканского процесса над знаменитым ученым, в 1599 году, в маленькой деревеньке Монтереале на севере Италии на костер взошел мельник по прозвищу Меноккио, обвиненный папой Климентом VIII в ереси. Эта история заинтересовала итальянского историка Карло Гинзбурга, который отыскал протоколы допросов Меноккио и в 1976 году выпустил книгу «Сыр и черви», которая с тех считается образцовым трудом по микроистории. Из материалов дела выяснилось, что чудак, еретик, мельник и деревенский староста Меноккио был, что называется, блестяще образованным человеком, знал не только Библию и Коран, но и «Декамерон» Боккаччо, и «Путешествия сэра Джона Мандевиля». На основании своих штудий Меноккио разработал оригинальную космогонию, согласно которой Бог сотворил вселенную из хаоса, как сыр из молока, после чего в нем поселились ангелы-черви, — и с удовольствием делился своими соображениями с односельчанами, совсем как герой шукшинского рассказа «Срезал». По мнению Гинзбурга, таких как Меноккио в Европе в то время было немало — и именно они подготовили почву для Реформации и Просвещения. ―(Андрей Карагодин)

Big_dossie31-24-2

Мартин Монестье
Смертная казнь. История и виды высшей меры наказания от начала времен до наших дней

Странно подробный и безупречно выстроенный каталог способов умерщвления людьми себе подобных, стилистически нейтральный — просто набор фактов: как, кого, за что, при каких обстоятельствах. Судя по всему, ни одно из человеческих занятий, в том числе искусство, не может похвастаться подобным творческим разнообразием и разработанностью жанров, направлений, методик, изощренной избыточностью фантазии. Какое‑нибудь «Разделение поэзии на роды и виды» — ничто перед этой книжкой. «Как заостренный конец кола стал закругленным, чтобы усилить страдания? Как топор был заменен саблей? Как отказались от обычной веревки в пользу железного обруча на винтах? Как исчезла казнь на кресте? Как на смену стрелам пришли пули? Как палачи складывали костры по предписаниям суда? Как отбирали животных для предания смерти христиан в начале нашей эры или сторонников Реформации в эпоху Возрождения? Как придумали нож гильотины со скошенным краем? Какую роль сыграло электричество в изобретении электрического стула?» В ходе написания данного труда, говорит автор, были использованы частные архивы; кто‑то, стало быть, все это коллекционирует. ―(Сергей Князев)

Норберт Элиас
О процессе цивилизации

Исследования на тему истории тела и самоконтроля стали популярными в 80‑х годах XX века, особенно после выхода в 1975 году труда Мишеля Фуко «Надзирать и наказывать», где тот рассуждает о замене физического наказания психологическим, воздаяния унижением в Новое время. Однако важнейший трактат на эту тему был написан гораздо раньше, в середине 30‑х годов, потом благополучно забыт и вновь открыт лишь в 1970‑х, когда его впервые перевели на английский. В нем немецкий социолог Норберт Элиас, синтезируя идеи Вебера, Фрейда и Дюркгейма, описывая, как это любят делать немцы, всю историю европейской цивилизации, определяет саму «цивилизацию» как существенный сдвиг границ смущения, стыда и самоограничения. Социогенез современной западноевропейской культуры повседневности, по его мнению, происходит в эпоху Ренессанса — но отнюдь не из‑за распространения идей гуманизма или Реформации, а потому что нобили за столом прекращают сморкаться в рукав, рыгать, плеваться и пердеть и начинают «следить за собой», наказывая себя за бытовое скотство и превращаясь, таким образом, из неотесанных рыцарей в куртуазных придворных (что, в свою очередь, напрямую увязывается им с рождением абсолютистского государства). Мощный компендиум, который в частях, посвященных поведению придворных, читается как «Три мушкетера» Дюма. ―(Андрей Карагодин)

Big_dossie31-24-3

Ханна Арендт
Банальность зла

Книга американского философа и политического теоретика Ханны Арендт сочетает в себе сдержанный стиль репортажа, сюжетную композицию криминального расследования и лишенную эмоционального пафоса рефлексию о природе зла. Выросшая и получившая образование в Германии, покинувшая ее после прихода к власти нацистов, эта ученица Хайдеггера по понятным причинам избежала искушения «кровью и почвой», которому временно поддался ее учитель. Избежала она и судьбы европейского еврейства, не сразу осознавшего, до каких пределов может дойти готовность германского государства к «окончательному решению вопроса». Весной 1961 года она оказалась в Иерусалиме, в зале суда, рассматривавшего дело Адольфа Эйхмана, маленького человека великого рейха, служебная карьера которого сделала его руководителем отдела, занимавшегося логистикой «окончательного решения». За год до этого сотрудники израильской разведки выкрали его из Буэнос-Айреса, и теперь он был главным героем судебного процесса, центром которого должна была стать сама история. По словам обвинителя, «на скамье подсудимых в этом историческом процессе находится не конкретный человек и даже не нацистский режим, но исторический антисемитизм». Арендт ставит под сомнение способность такого рода оптики вынести по‑настоящему действенное этическое обвинение. С ее точки зрения, зло должно быть обличено на другом уровне. Судить нужно конкретного человека. Только тогда может быть обнаружена чудовищная банальность зла, состоящая в постепенном смещении ценностных ориентиров, языковых подменах, придающих деловую респектабельность происходящему, и главное — в совместной готовности палачей и их жертв действовать согласно той роли, которую им задает существующий политический порядок. Возникающая симметрия между преступным режимом и теми, кто действует согласно его императивам, создает ту засасывающую воронку тотального морального коллапса, одним из самых выразительных примеров которого стал холокост. ―(Илья Калинин)

comments powered by Disqus