The Prime Russian Magazine

Олег Хархордин
Обличать и лицемерить. Генеалогия российской личности

Пространное, подробное, с обилием цитат и разнообразных справок рассуждение о том, что такое был и есть так называемый советский человек. Революция большевиков, по мнению Хархордина, была неким аналогом религиозной реформации в Европе. По Хархордину, советская цивилизация, на словах игнорируя церковь как социальный институт, на деле строилась на вере, в которой использовались все механизмы православия, только в более радикальной форме. Концепция довольно стройная, хотя и безупречной ее назвать сложно. Как, скажем, связаны с православием дедовщина в армии и жесткая кастовость в местах лишения свободы, о каковых вполне советских явлениях автор пишет довольно много? Тем не менее, уверен автор, личность советского человека «формируется на основе покаянных практик самопознания, характерных именно для восточного христианства… Надзор коллектива над личностью осуществлялся через три основные практики: обличение грехов, товарищеское увещевание и отлучение, которые Библия рекомендует как стандартные средства исцеления падшей души». (А «обличать», по словам автора, имеет не только привычную нам осуждающую коннотацию. Это еще и означает «наделять личностью».) ―(Сергей Князев)

Тило Саррацин
Германия: самоликвидация

Коренное население стремительно сокращается, беднеет и глупеет. Зато кругом одни мигранты, которые не хотят ни работать, ни учить язык. Короче, эта страна катится в пропасть. Как сообщает вольный русский перевод подзаголовка, смертельный приговор Германии уже вынесен. Таково вкратце содержание скандальной книги уже бывшего высокопоставленного немецкого чиновника Тило Саррацина «Германия: самоликвидация», вышедшей в свет в 2010 году. В ней Саррацин выразил именно то, что очень многие немцы думали, но боялись, не могли или не хотели сказать. Книга нанесла весьма ощутимый удар по леволиберальному лицемерию поколения 60‑х, десятилетия определявшему границы допустимого в публичных дебатах. Плотину прорвало, и содержание разговоров в барах перекочевало на первые полосы газет и в выступления политиков, включая канцлера ФРГ Ангелу Меркель, заявившую о конце немецкого мультикультурализма. В ток-шоу зазвучали аргументы, которые ранее иначе как расистскими и нацистскими не назывались. Книга мгновенно стала бестселлером. Просвещенной публике пришлось совершить незаурядные усилия, чтобы залатать пробоину и не допустить «правого поворота». Публичные выступ-ления Саррацина срывали, его отовсюду уволили и чуть не исключили из левой СДПГ, в которой он, как ни странно для человека подобных убеждений, состоял. Саррацина критиковали за то, что он хочет от мигрантов и молодежи слишком многого — того, что им якобы обязано предоставить общество и государство. Но и оппоненты Саррацина, удерживающие на своих плечах мейнстрим, требуют от новых граждан как минимум понимания того, что в этой стране можно на людях, а что — только в частной жизни, для чего не достаточно лишь только выучить язык и признать конституцию. И что означает уметь быть такими же лицемерами, как и все полноценные граждане Германии. ―(Вячеслав Данилов)

Big_dossie31-23-2

Паскаль Брюкнер
Тирания покаяния. Эссе о западном мазохизме

Мы привыкли судить о временах, в которых нам довелось жить, как об эпохе застоя, ломки устоев и упадка ценностей; увидеть в современности Ренессанс значительно сложнее, чем поверить в грядущий конец света. На западной цивилизации, утверждает писатель Паскаль Брюкнер, висит дополнительный груз покаяния, то есть восприятия нынешних проблем как своего рода расплаты за прошлые грехи. Эта мысль настолько сильно укоренена в нашем менталитете, что любое трагическое событие — будь то природный катаклизм или атака террористов — немедленно интерпретируется в нашем сознании как «заслуженное»: так, после 11 сентября ряд ведущих мыслителей (в их числе — Жан Бодрийяр) высказали мысль о том, что винов-ные в уничтожении башен-близнецов — в сущности, порождение Запада, создавшего объективные причины для столь жестокого «ответа». К многочисленным отрядам «пастырей стыда» (играющих в покаяние во имя абстрактного перерождения западной цивилизации) автор предлагает отнестись максимально внимательно, несмотря на то что публичное раскаяние нередко становится действенным инструментом в руках популистов — как это случилось с придуманным во времена Ширака термином «колониальный разлом», с помощью которого можно было объяснить любую социальную проблему современной Франции. Тем временем новое общество, по мысли Паскаля Брюкнера, строится вовсе не на псевдопророчествах о грядущем мире высшей справедливости (которые, добавим, имели весьма ограниченное действие даже во времена мощных эсхатологических мифов на рубеже первого и второго тысячелетия), а на понимании существующих трудностей как олицетворения действенности системы: если бы, скажем, положение выходцев из французских колоний нельзя было изменить, то и разговора об этом не велось бы. Опасное следствие виктимизации заключается в том, что за попытку поиска компромисса в большинстве случаев выдается философская пустышка, замалчивание реальных проблем (ибо раскаяние в расизме, например, основано на той же риторике, что и сам расизм), торможение прогресса — так как бунт против вещей, а не против идей становится единственной легитимной формой протеста. ―(Александр Юсупов)

Big_dossie31-23-3

Томас Гоббс
Левиафан

У лицемерия, по Гоббсу, есть значительное преимущество перед другими грехами — оно ненаказуемо. Как, в самом деле, можно доказать, что человек в глубине души думает по‑другому? Отец политической науки был уверен, что в политике нужно скрывать правду, — в этом отношении он верный ученик Тацита. Править государством, с точки зрения Гоббса, значит играть роль, потому что, с одной стороны, суверен есть человек, с другой — он облечен властью (которая есть маска), и очень важно не провалить этот спектакль. Политическая мудрость, по Гоббсу, состоит в осознании того, что особого выбора нет, нужно следовать избранной роли, лицемерие же — в том, чтобы переврать роль, ибо фальшивить тоже надо уметь, как говорил другой англичанин Марк Смит. Честно играть свою роль вовсе не означает быть искренним, а в определенных обстоятельствах притворяться не тем, кто ты есть, не лицемерие — это где‑то даже и верность ремеслу (ипокрит — изначально актер). Разумеется, подобный зазор должен со временем уменьшаться, но это в некотором недостижимом идеале. Гоббс выступал против чрезмерной персонализации политики: стремление свести на нет разницу между маской и человеком, носящим маску, с точки зрения Гоббса — самообман, который, в свою очередь, граничит с лицемерием. Распространенный жанр подобного лицемерия — когда политик делает вид (и даже искренне так считает), что ему по‑человечески тяжело даются непопулярные решения, но некая высшая необходимость заставляет его их принимать. Эта ловушка — хороший пример того, как превратно понятая честность естественным образом приводит к лицемерию. Вообще же, к лицемерию человека подталкивает уже сам язык. В «Левиафане» сказано: «…пчелы, однако, лишены того искусства слова, при помощи которого некоторые люди умеют представить другим добро злом, а зло добром и преувеличить или преуменьшить по своей воле видимые размеры добра и зла, внося беспокойство в душу людей и смущая их мир <…>. Человеку же, самоуслаждение которого состоит в сравнении себя с другими людьми, может приходиться по вкусу лишь то, что возвышает его над остальными». ―(Ред.)

Маурицио Вироли
Свобода слуг

Эта книга посвящена специфическому виду лицемерия — итальянскому. В некотором роде оно есть архетипическое проявление этого качества, но и у архетипа имеются свои исторические корни. Тем более что преодолеть его не помогли никакие вполне современные демократические институты: ни конституция, ни система выборов. Итальянцы, считает Вироли, знаменитый специалист по политической философии, прославившийся работами о Макиавелли и уже давно преподающий в Америке, лишены внутренней свободы. Им доступна только свобода слуг при господине. Если в возникновении итальянского лицемерия решающую роль сыграла католическая церковь, то при Берлускони все итальянцы становились лицемерами автоматически, потому что вся власть была сосредоточена в руках одного человека. Никакие благие намерения господина никогда не смогут вернуть свободу подданным, которые в лучшем случае могут стать вольноотпущенными, но не гражданами. Вироли рисует современное итальянское общество так, как будто со времен «Труффальдино из Бергамо» в нем мало что изменилось. Во всяком случае, министры в правительстве Берлускони еще совсем недавно посвящали стихи друг другу и изливали свои чувства к шефу в песнях. ―(Инна Кушнарева)

Иммануил Кант
Ответ на вопрос: что такое просвещение?

В своем полемическом тексте 1784 года Кант, переворачивая практику тайных обществ, салонов и кухонного разговора, пишет, что для просвещения необходимо «публичное пользование разумом»: каждый из нас — не только «частный», то есть занимающий определенный пост, член общества, вынужденный исполнять служебную инструкцию, но «в то же время» и часть «общества граждан мира», а потому, как ученый, должен совершенно свободно обсуждать перед читающей публикой те вопросы, которые его интересуют. Например, офицер должен выполнять приказы («частное пользование разумом»), но как ученый он может публиковать статьи с критическим анализом военной доктрины.
Все бы хорошо, но это двойное членство (а может и гражданство) легко вырождается в компромисс и даже двоемыслие. «Парадокс» (как пишет сам Кант) возникает потому, что публичное пользование разумом может так и остаться пустыми разговорами. Суверен со своей армией выступает гарантом общественного спокойствия и даже самого просвещения, так что «публичная» сфера, состоящая из ученых и читателей, действует на свободу мысли, но не действия: «Рассуждайте сколько угодно и о чем угодно, только повинуйтесь!». Что это, если не лицемерие? — спросит современный читатель, с готовностью подписывающий очередную гневную петицию. Кант, может, и согласился бы с этим упреком, но с одним уточнением: что если такое лицемерие, то есть невозможность заполучить и свободу мысли, и свободу социального действия, представляет собой барьер, который так и не удалось перепрыгнуть за два прошедших столетия? ―(Дмитрий Кралечкин)

Big_dossie31-23-4

Иэн Бурума
Убийство в Амстердаме

2 ноября 2004 года смертельно раненный Тео ван Гог, голландский режиссер-документалист, популист и публицист правого толка, упал на велодорожку. Ван Гог еще проползет несколько метров, прежде чем убийца, исламский экстремист Мохаммед Буйери, хладнокровно перережет ему горло ножом. Через два года выйдет в свет книга, посвященная этому эпизоду новейшей политической истории Нидерландов авторства Иэна Бурумы, — голландского режиссера-документалиста, популярного либерального публициста, постоянно проживающего в Соединенных Штатах. Книга будет хорошо принята читающей публикой, получит престижную премию газеты Los Angeles Times и станет ярким примером жанра публицистики после 09 / 11. «Убийство» представляет собой расширенную версию опубликованного ранее в The New Yorker эссе и имеет подзаголовок «Смерть Тео ван Гога и границы толерантности». Последняя — другое имя публичного лицемерия, признающего мультикультурализм как право этнических меньшинств на фольклорно-карнавальные представления, но лишающего их инструментов ассимиляции. В результате мигранты все больше замыкаются в границах своих гетто: закрытых для представителей социальных служб, но открытых для пропагандистов религиозного экстремизма. Спорадические проявления которого предоставляют электоральную почву для консервативных политиков и повод для антимигрантской истерики в СМИ. Впрочем, у того же лицемерия есть и оборотная сторона, которую вскрывает Бурума. Она спровоцирована нечистой совестью голландских либералов, чье отношение к новым волнам мигрантов из Азии и Африки опосредуется трагической историей депортации и уничтожения голландских евреев. Память об этой трагедии запирает возможности для обсуждения политического будущего страны, в которой растет доля некоренного населения. «Проблема не в холокосте, — пишет Бурума, — а в том, как предотвратить превращение подрастающих Мохаммедов Буйери в заклятых врагов страны, в которой они выросли». Проблема, которая в Европе так и не решена, о чем свидетельствуют недавние расстрелы в Париже. ―(Вячеслав Данилов)

Big_dossie31-23-5

Михаил Золотоносов
«Гадюшник». Ленинградская писательская организация: избранные стенограммы с комментариями

«Безумный алмаз» современного российского литературоведения, неутомимый исследователь маргиналий отечественной культуры Михаил Золотоносов, некогда наделавший шуму работами о брате-педофиле Мережковского и мазохистических наклонностях Чехова, провел несколько лет за изучением стенограмм писательских партсобраний времен постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» и всенародного осуждения «Доктора Живаго» — и выпустил почти 900‑страничный том натурально о том, что ниже советского писателя не смогло пасть ни одно существо на свете. Уровень и тон этой документальной драмы задает первая же глава, «Допросы коммунистов», включающая протокол закрытого партсобрания, где блокадницу и функционершу Союза писателей совершенно по‑оруэлловски коллективно раскатывают в муку, успешно добиваясь раскаяния за восемь лет, когда‑то прожитых с арестованным впоследствии мужем: не смогла разоблачить и проявила политическую близорукость! Любопытно, что политические бури (вроде полифонии голосов совписов, бичующих «литературного сноба и пасквилянта» Пастернака или «неглубоко знающего жизнь антисоветчика» Солженицына) на заседаниях партбюро соседствуют с бытовыми дрязгами масштаба кинофильма «Опекун»: автор патриотических книг для юношества «Юнармия» и «Азов» прижигает жене лицо папироской и сдает дачу по спекулятивной цене, знаменитая писательница предпочитает вместо встреч с начинающими авторами запираться дома с ящиком коньяка, а с уплатой налогов вообще творится черт знает что: «Герман Юрий Павлович — писатель, книгами которого мы восторгаемся. Если в прошлом акте недоплатил 851 рубль в новых деньгах, то сейчас, получая заработок в 1960 г. 24 655 р., уплатил с 9750 р., т. е. недоплатил с 14 905 р.». Отметим и безупречно детальный справочный аппарат, занимающий примерно две трети объема книги, — к подобному, впрочем, поклонники Золотоносова уже успели привыкнуть. ―(Георгий Мхеидзе)

comments powered by Disqus