The Prime Russian Magazine

Big_dossie31-22-2

Жорж Вигарелло
Искусство привлекательности: история телесной красоты от Ренессанса до наших дней

Французский историк и социолог всю жизнь занимается изучением различных плотских практик нового времени: в частности, он автор монографий о гигиене, здоровье, ожирении, спорте, изнасилованиях, а также теле и душе Николя Саркози. В такого рода исследованиях, как правило, самое интересное — это отсылка к источникам, например трактату Антуана Ле Камю 1754 года «Абдекер, или Искусство сохранения красоты», знаменующему собой поворот от красоты как идеала (то есть принципа античности) к тому, что определяется чувствами конкретного человека, а также функциями собственно тела. Вигарелло выстраивает следующий вектор: красота как интеллектуальная задача становится красотой — оптической игрушкой. Происходит движение от божественных пропорций к чувствам конкретного человека, а там уже и непосредственно к чувственности. Ключевой момент эволюции красоты — это эпоха Просвещения, когда разговоры о предмете окончательно перешли из теологической в антропологическую область. Вигарелло пишет: «Результатом эмпирических исследований телесной привлекательности стала множественность критериев красоты: для Ватле красота — это „молодость“, для Берка — „миниатюрность и ладность“, для Русселя — „величие“, для Хогарта — „округлые формы“, для Вандермонда и Лакло — „сила“, для других — „утонченность“, а Джозеф Спенс в своей „Академии изящества“ пишет, что красота — это не что иное, как „национальный вкус“». Впрочем, подобный культ разнообразия не только не отменил, но в исторической перспективе в итоге лишь усилил диктаторские полномочия красоты, сведя все варианты к обыкновенной ротации моды внутри все того же умопостигаемого идеала. Красота как проявление индивидуальности в конце концов стала одним из вариантов коллективной нормы. ―(Ред.)

Владимир Соловьев
Красота в природе

«Красота в природе» — первая статья первого номера «Вопросов философии и психологии», который затем станет главным философским журналом страны. Тогда, в 1889 году, этой публикацией подчеркивался факт признания за Соловьевым статуса главного философа Империи. Статья должна была стать частью обширного труда по эстетике, который в свою очередь предполагал быть частью трехтомника с изложением системы Соловьева, но своего рода феноменологический поворот, случившийся с философом в 90‑х, положил конец этой амбициозной затее. Природа как таковая была бы прекрасна, если бы мы об этом ничего не знали и даже если бы нас вообще не было. Подобным метафизическим реализмом в эстетике, который состоит в идее объективного присутствия прекрасного в окружающей нас природе, Соловьев обязан Шеллингу. А вера в то, что прекрасное воплощает в природе идеальное, то есть то, чья сущность требует существования, оборачивает шеллингианство Соловьева в неоплатоническую тогу. Сама по себе красота бесполезна и бессильна. Но именно она чудесным образом спасет мир — текст статьи имеет эпиграфом соответствующую цитату Достоевского и, по сути, представляет собой комментарий к ней. Спасет не только с божьей помощью, но и не без нашего участия, которое состоит в том, чтобы мировое зло не столько побеждать, сколько убеждать. Полк этих пропагандистов добра впоследствии составят «таинственно крещеные» (Вяч. Иванов) Соловьевым русские символисты, обнаружившие в этой философии свою эстетическую программу. ―(Вячеслав Данилов)

Джон Рескин
Лекции об искусстве

У искусства, по Рескину, две главные задачи: выражать истину и наделять красотой то, что полезно. Красота важна, но не сама по себе, а в равновесии с трудом (особенно ручным), степенью искренности, инстинктом гармонии, идеальной любовью и, наконец, «нравственной силой воображения», а уж дело воображения — правильно возбуждать страсти в целях добра. Оксфордские лекции Рески-на при всем их романтическом идеализме на самом деле страшно назидательны (так же сегодня смотрятся и картины прерафаэлитов, некогда казавшиеся образцом эфемерности) — не случайно Хосе Ортега-и-Гассет (противящийся античной метафизике с ее идеей предсуществующего идеала и написавший беспечное эссе о красивых женщинах в трамвае) называл Рескина одним из самых зловещих гонителей красоты. Красота служит воспитательным целям, а вместе с тем и государственным. Рескин учил: «Начало всего хорошего лежит в хорошем, а не в дурном, всякий факт литературы или живописи, если он действительно прекрасен, всегда свидетельствует о том, что происходит из благородного источника, как бы ни была ошибочна его цель и каковы бы ни были отдельные погрешности». К отдельным погрешностям, вероятно, относятся особенности английской колониальной политики, которую Рескин горячо одобрял, и конкретно — действия ямайского губернатора-вешателя Эдварда Джона Эйра, в чью поддержку великий искусствовед открыто выступал. ―(Ред.)

Big_dossie31-22-3

Наоми Вульф
Миф о красоте

Книга «Миф о красоте» американской феминистки третьей волны, автора бестселлеров «Промискуитет», «Игра с огнем» и «Недоразумения» Наоми Вульф с момента первой публикации в 1991 году переиздавалась уже несколько раз — и сейчас, на фоне затихающих российских дискуссий о допустимости слова «телочка» и оправдания «сама виновата» для превратившего в кровавое месиво лицо собственной жены, она читается так, словно была написана только вчера. Вульф разъясняет суть мифа об объективном существовании свойства, называемого красотой (все женщины должны стремиться обладать ею, а мужчины — бороться за красивых женщин), и объясняет, почему этот миф имеет больше отношения к институтам власти, чем к самим женщинам. Как только молоденькая модель вытеснила из общественного сознания образ счастливой домохозяйки, женщина еще в большей степени стала рассматриваться мужчиной как товар и сексуальный объект — миф о красоте, заменив устаревшие мифы о материнстве, непорочности и пассивности, внушил женщинам навязчивые комплексы по поводу собственной внешности, страх перед старением и неуверенность в себе. Вульф призывает бороться с навязываемыми медиа идеалами красоты и поведения, за несоответствие которым женщин можно выгонять с работы и третировать дома. По ее убеждению, женщины должны принимать себя такими, какие они есть: стремиться к удовольствию, избегать боли, носить, есть и пить то, что хочется, искать секса или избегать его исключительно по собственному желанию. Несмотря на умелое использование статистических данных, Вульф неоднократно подвергалась критике со стороны другой американской феминистки — Камиллы Пальи, контраргумент которой звучит предельно просто: дело не в фертильности, мужчин просто привлекают молодые красивые девушки. ―(Юлия Кернер)

Умберто Эко
История красоты

Если Жорж Вигарелло в «Искусстве привлекательности» начинает свой рассказ с Ренессанса, то Эко, как и полагается историку-медиевисту, особенно тщательно описывает представления о красоте в искусстве Средневековья, когда впервые появилось не художественное даже, а философское понятие пропорций. Теория, согласно которой красота заключается в пропорциональности, была доведена до совершенства в эпоху Возрождения. Но этой более или менее универсальной формулой красоты Эко не ограничивается: проанализировав взгляды на прекрасное, бытовавшие в XVIII веке, он заметил и другую сторону изучаемого предмета: «телесная Красота уже никак не соотносится с духовным миром, она лишь выражает жестокое наслаждение палача или мучения жертвы, без всяких моральных прикрас: царство зла торжествует над миром». «Политеизмом красоты» Умберто Эко называет сосуществование в наше время представлений о красоте, бытовавших в разные эпохи. В одном из интервью Эко признается, что красота скучнее безобразия. Писать вслед за «Историей красоты» ее своеобразное продолжение — «Историю уродства», по словам автора, оказалось намного более увлекательным занятием. ―(Юлия Кернер)

Big_dossie31-22-4

Александр Бенуа
Воспоминания

Обстоятельный отчет о жизни (что оказалась длинной) одного из основателей «Мира искусства», соавтора Дягилева, художника, навсегда завороженного высокой петербургской классикой. Бенуа был вхож в самые блистательные артистические круги Серебряного века, однако мемуары интересны не столько портретами коллег и современников, — их список очевиден, а хронология ограничена 1908 годом — сколько подробнейшими зарисовками детских воспоминаний: быт огромной семьи с разветвленными ритуалами, традициями и праздниками (отдельная глава посвящена маминому парадному платью), свадьбы и похороны, военные парады и костюмированные балы, бой курантов в Петропавловской крепости, дорожки и беседки близ кавалерских домов в Петергофе, запах леса в Ораниенбауме. Воспоминания Бенуа — это реконструкция императорского Петербурга в мельчайших ощущениях: тактильных, зрительных и звуковых; панорама невыразимо прекрасного города, чьи черты были смыты временем. При почти болезненном внимании к деталям и любви к бесконечным перечислениям, книга Бенуа написана с той же «оробелою верностью тайне», с какой герой его мемуаров маленьким мальчиком разглядывает картинки в диковинном стереоскопическом ящике: «одну из них я захватил с собой в эмиграцию, и она до сих пор тешит меня иногда своим олицетворением блаженного покоя». ―(Юрий Сапрыкин)

Big_dossie31-22-5

Камилла Палья
Личины сексуальности: арт и декаданс от Нефертити до Эмили Дикинсон

Камилла Палья — «диссидентка от феминизма», профессор Университета искусств Филадельфии. Этот 900‑страничный трактат — попытка доказать «теорию великого объединения» западной культуры с помощью литературных аллюзий и толкования символов, от древнеегипетских до современных. Книга была воспринята в штыки и либералами, и консерваторами; первые сочли Палью предательницей феминизма (она раскритиковала феминизм за отрицание женской природы в фанатичной борьбе за равные права и за параноидальную идею о том, что сама «женская природа» — это концепция, придуманная мужчинами для их подавления), вторые же никак не могли разделить восторг Пальи по поводу декаданса и жестокости в искусстве. Главный постулат книги таков: природа — варварская и жестокая, но люди предпочитают этого не замечать и притворяются, что она благожелательная. Искусство отражает эту дихотомию: оно либо аполлоническое (камуфлирующее антигуманность природы), либо дионисийское (принимающее и прославляющее эту исконную жестокость с помощью сексуальной символики). Западные гуманисты и литературные критики предпочитают не замечать дионисийскую составляющую искусства — аморальность, насилие, порнографию и вуайеризм. Однако сама Палья уж слишком на ней концентрируется, развенчивая, например, Чарлза Диккенса и Генри Джеймса. По сравнению с ее кумиром де Садом, «самым недооцененным писателем западной цивилизации», Диккенс и Джеймс не более чем посредственности. Образование, согласно Палье, не закончено без изучения де Сада, а сравнение с ним — самая лестная литературная похвала от нее. Так, в ее прочтении Уильям Блейк — английский де Сад, а Эмили Дикинсон — американский. «Личины сексуальности» — по‑своему блестящая сага о европейской литературе; другое дело, что излюбленный прием Пальи (уравнивание высокой и популярной культуры — Байрон и The Beach Boys, Чосер и Чаплин) довольно быстро приедается. ―(Евгения Ковда)

comments powered by Disqus