The Prime Russian Magazine

Big_dossie31-21-2

Терри Мартин
Империя «положительной деятельности»

Оказывается, Ленин и Сталин рассматривали предоставление независимости Прибалтике и Финляндии как способ обострения там классовой борьбы, которая неизбежно должна была прийти на смену национальной. Выяснив этот поразительный факт в самом начале фундаментального исследования национальной политики большевиков, на следующих шести сотнях страниц уже ничему не удивляешься — хотя в изложении канадца Терри Мартина, потомка бежавших с Украины меннонитов, хроника уникального советского эксперимента с массированным применением позитивной дискриминации национальных меньшинств (до сих пор не имеющего аналогов в истории, за исключением Индии 1950‑х годов) прямо‑таки изобилует любопытными деталями: тут и чувашские мечты о великодержавности, и норвежские сельсоветы, и почти сплошная насильственная украинизация культурной сферы Восточной Украины в начале 30‑х годов. Особенно ценно то, что, будучи серьезным ученым, Мартин никогда не опускается до того, чтобы приписать какому‑то следствию одну-единственную причину. Вся книга состоит из списков противоречивых факторов, равновесия между которыми в той или иной ситуации ищут самые разные силы в партии: главными героями книги, по сути, выступают желание большевиков оседлать энергетику национализма, не уступив ему ни в чем реально важном, паническая до поры до времени боязнь «великодержавного шовинизма» русских, мечты о «пьемонтском принципе» экспансии коммунизма и советская ксенофобия, боящаяся, что пресловутый «Пьемонт» образуется за границами СССР. Заканчивая свой рассказ триумфом сталинской концепции «дружбы народов» и частичной реабилитацией русских, Мартин тем не менее ясно демонстрирует, что концепция «положительного действия» осталась одним из основополагающих факторов, определявших развитие СССР до самого его конца. Да и после: притом что примерно половина книги посвящена драматичным событиям на Украине, это сегодня даже не нужно доказывать. ―(Ред.)

Клаудия Кунц
Совесть нацистов

Сначала кровь приобретает голос, этот голос выше классовых, религиозных и даже национальных различий. Затем — права, обязанности и требует защиты («Закон об охране германской крови и германской чести», 1935). Защиты от кровопийц, среди которых главные, разумеется, евреи. Политическая история крови в нацистской Германии выступает в единстве абстрактного и конкретного: немецкие лаборатории тщательно изучали еврейскую кровь, стараясь выявить ее отличительные особенности и подтвердить «качество» крови разного рода «мишлинге» — категорий лиц, среди предков которых были евреи. Кунц показывает, как нацистское руководство постепенно утрачивает интерес к естественнонаучным исследованиям, которые должны были подтвердить валидность выводов расовой теории и обосновать практику сегрегации и затем экстерминации расово неполноценных. А также то, как фавориты-теоретики, причем не только расологи, в ответ испытывают острое разочарование в фюрере и его окружении. Наука не смогла обосновать претензии идеологии, теория не подтвердила практику, а политика нацистов лишилась каких бы то ни было оправданий. ―(Вячеслав Данилов)

Бенедикт Андерсон
Воображаемые сообщества

Вышедшая в 1983 году и с тех пор почти непрерывно дорабатываемая и переиздаваемая книга американского историка-марксиста дает, пожалуй, самое полное, авторитетное и плодотворное описание феноменов нации и национализма в современной научной литературе. Андерсон определяет нацию как сообщество воображаемое (поскольку все его члены даже теоретически не могут иметь представления друг о друге), ограниченное (ведь какими бы изменчивыми ни были границы одной нации, где‑то вне ее начинаются другие) и суверенное (в противовес иерархическому династическому государству, которое оно было призвано разрушить). Он прослеживает зарождение самого явления воображаемых сообществ в недрах «печатного капитализма», когда в стремлении увеличить тиражи своих книг предприниматели отказались от элитарных письменных языков в пользу массовых разговорных диалектов. Первыми гражданскими нациями, по Андерсону, оказываются при этом вовсе не европейские, а латиноамериканские, «креольские», по его выражению, сразу большой группой образовавшиеся на рубеже XVIII и XIX веков. Среди механизмов формирования наций он особо выделяет три, и они весьма неожиданны: это перепись населения, географические карты и музей. В общем и целом отношение Андерсона к национализму куда более благосклонно, чем у многих других исследователей: разделяя идею об искусственности, рукотворности наций, он делает акцент не на их «выдуманности» или «фальсифицированности», но на огромной работе человеческого разума, вложенной в их создание. Тем не менее, пишет он, «в конечном счете именно это братство на протяжении двух последних столетий дает многим миллионам людей возможность не столько убивать, сколько добровольно умирать за такие ограниченные продукты воображения». ―(Ред.)

Big_dossie31-21-3

Лия Гринфельд
Национализм. Пять путей к современности

Все мы сегодня — националисты, ведь «национализм — это культура современности», — как считает Лия Гринфельд. Но быть современным можно по‑разному, и «Национализм» указывает пять таких способов: три прямых, два окольных. Как и теоретик национализма Эрнст Геллнер, Гринфельд полагает, что у наций есть специфическая сущность, но, в отличие от него не считает нации естественным продуктом человеческой эволюции. Нация для Гринфельд есть символическая трансляция во времени специфических форм человеческого общежития, но не все нации одинаковы: есть такие, которые понимают, что в них нет ничего от природы, и есть такие, которые это отказываются понимать. Первый национализм — гражданский (английский, французский, американский), второй — этнический (немецкий, русский). Гражданский национализм — инклюзивный, предполагает инкорпорирование чужаков в единую нацию. Гринфельд красочно живописует, как кровь, ранее божественная, а затем благородная, растекается по всему телу нации французов, в которую постепенно включается даже чернь, получающая свою дозу голубой эссенции. Но на этом отнюдь не завершаются политические приключения крови в мире становления национальных государств. Второй национализм — эксклюзивный, не терпит чужих и провозглашает этническую гегемонию. Дитя зависти отечественных элит к западным, русский национализм XVIII века интерпретирует цивилизацию и вместе с ним сам Запад как плату за разобщение с «жизненными первобытными силами», которые необходимо сохранить и источниками которых выступают почва и кровь. Народ есть национальный пролетариат, которому нечего терять, кроме крови и почвы. А тому, у кого нет ни того ни другого, не суждено и обладать «таинственной русской душой». Книгу советской эмигрантки Гринфельд в США издали в 1992 году. С тех пор ее «Национализм» стал классикой исторической социологии. Русский перевод, появившийся в 2008‑м, отечественная публика по большей части даже не заметила, хотя издателям «Вопросов национализма» он, разумеется, известен. ―(Вячеслав Данилов)

Big_dossie31-21-4

Татьяна Соловей, Валерий Соловей
Несостоявшаяся революция. Исторические смыслы русского национализма

Нечастый случай научно-корректного и вместе с тем эмоционального сочинения, написанного с позиций просвещенного консерватизма. В фокусе внимания — «русский национализм с человеческим лицом» (авторы рассматривают его как систему взглядов, лишая заведомо отрицательной коннотации) на протяжении двух веков. Разбирая взаимоотношения с властью русских националистов в различных изводах (старообрядцы, славянофилы, «черная сотня», подпольщики 1950‑х годов, писатели-деревенщики и т. д.), ученые подводят нас к двум фундаментальным выводам: 1. «Имперское государство существовало и развивалось исключительно за счет эксплуатации русских этнических ресурсов, имевшей характер поистине колониальный». 2. «Слабость интеллекта, дефицит воли и организационная импотенция — вот три порока русского национализма, обусловившие его политические поражения и роковую неспособность сыграть важную роль в отечественной истории». Как хотите, так к этому и относитесь. ―(Сергей Князев)

Вальтер Штайн
Мировая история в свете Святого Грааля. Великое девятое столетие

В одной книжке — две. Во-первых, исследование Вальтера Штайна, друга молодости Гитлера и ученика антропософа Рудольфа Штайнера, о IX веке европейской истории, святом Граале, Меровингах и прочих легендах и мифах европейской истории. Как мы знаем, ровно во время написания книги (и с помощью таких как Штайн, не говоря уже о лучшем друге его молодости) эти предания старины лихо вырвались со страниц Вольфрама фон Эшенбаха и Кретьена де Труа на поля Европы, где вдохновленные ими пролили немало крови, причем не Христовой, а сугубо человеческой. На вопрос, почему в начале XX века, когда человечество вооружилось наукой и промышленностью, у него одновременно возникла надобность искать чашу Грааля, черное солнце Абсолюта, копье судьбы и т. п., отчасти и отвечает — не как монография, а как исторический документ — книга Штайна. В предисловии Владимира Микушевича, ее переводчика, которое запросто сойдет за книгу в книге, говорится о том, как же все‑таки следует относиться к легенде о святом Граале просвещенному человеку век спустя. Предлагаются три трактовки: одна, вполне в духе Штайна, увязывает Грааль с алхимическим «великим деланием», другая — с разницей между православным и католическим причастием, третья — с противостоянием папской и светской властей в средневековой Европе. Для полноты картины можно в качестве послесловия вспомнить и полузабытый ныне трактат Александра Дугина «Крестовый поход Солнца» 1995 года, где проблема святого Грааля рассматривается в конспирологическом ракурсе борьбы орденов Лунной головы и Солнечного сердца. ―(Андрей Карагодин)

comments powered by Disqus