The Prime Russian Magazine

Донна Харауэй
Манифест киборгов: наука, технология и социалистический феминизм 1980‑х гг.

В футуристическом памфлете американской феминистки 1985 года (который большинство феминисток раскритиковало как антифеминистский) выстраивается «иронический политический миф» и провозглашается наступление расы Homo cyborg, опасного гибрида человека и машины, способного наконец преодолеть гендерные различия, ибо культура высоких технологий бросает вызов всем дуализмам. Это не есть капитуляция человека перед машиной, замыленная многократными антиутопиями и подразумевающая бесконечные мечты о былом слиянии с природой, но принципиально новая метаморфоза, сильнодействующий сплав, который не в последнюю очередь должен решить все проблемы феминизма. Нужно преодолеть собственную органику, не стремиться к единству, забыть про невинность и потерянный рай, ибо из него (если сильно огрублять крайне изящ-ный текст Харауэй) прямая дорога к эдипову комплексу, мужскому доминированию и даже агрессивных видеоиграм. Нас ждет киборганическая политика, по сравнению с которой биополитика Фуко покажется детской игрушкой. Суть этой политики — это борьба против одного кода, против тирании совершенной коммуникации. Несмотря на известную вздорность основного посыла, а также и тридцатилетнюю дистанцию, это по‑прежнему весьма глубокий, превосходно написанный и по‑своему актуальный текст. Отголос-ки ее идей насчет отношений живого и неживого можно будет впоследствии найти в работах Бруно Латура или Мануэля де Ланды, тогда как некоторые фразы вполне годятся для описания иных наших современников: «Киборг решительно привержен частности, иронии, интимности и перверсии, он оппозиционен, утопичен и напрочь лишен невинности». ―(Ред.)

Эрик Дрекслер
Машины созидания: грядущая эра нанотехнологий

Описание нанотехнологичного будущего, предлагаемое на страницах этой (впервые изданной в 1986 году) книги, обладает одной важной особенностью: речь здесь идет не о научной фантастике и даже не об угадывании, а об «обоснованном предвидении» — то есть о выводах, полноценно аргументированных с точки зрения науки. Начальный посыл — «Наши возможности зависят от того, что мы можем построить» — по сути, ставит технику (набор инструментов) на один уровень с создающим ее интеллектом. Процесс созидания зависит от системы сложения атомов: мы чувствуем себя ограниченными, потому что имеем дело с предметами, а не с их подлинной структурой, на генетическом уровне не доверяем ничему новому — и потому автор периодически возвращается к терпеливому пояснению, что эта самая сущность не есть что‑то радикально отличное от того, что мы привыкли видеть в обычной жизни. Развитие синтезирующих машин, ассемблеров, способных расставлять молекулы в любом дозволенном природой порядке и строить безупречные конструкции с точностью до атома, декларируется автором как ближайшая и неизбежная перспектива — и при этом никоим образом не противопоставляется процессу эволюции: «Порядок может появляться из хаоса без чьего‑либо распоряжения». Век машин, как видится по прочтении этой книги, — это единственный шанс человечества не просто на долгую жизнь (в отсутствие болезней, войн и границ), а на элементарное спасение. Остается понять, какое пространство будет отведено в мире будущего самому человеку, когда самовоспроизводимые и созидающие аппараты не только начнут обеспечивать его всем необходимым, но и возьмут на себя функции принятия решений относительно ключевых — однако достаточно простых для искусственного интеллекта — проблем мироздания. ―(Ред.)

Big_dossie31-14-2

Жан-Мари Шеффер
Конец человеческой исключительности

Натурализм, то есть попытка доказать, что человек — это не что‑то исключительное, а просто еще одно природное явление, нередко считали философией второго сорта, базаровщиной недоучившихся ветеринаров. Жан-Мари Шеффер, известный французский философ, всю жизнь занимавшийся теориями эстетики, взялся доказать, что сегодня пришла пора покончить с «тезисом о человеческой исключительности». Но сделать это надо по‑умному, силами передовой науки. Все качества человека, отделявшие его от природы и мира (язык, мышление, социальность), вписываются теперь в непрерывную линию биологического развития. Итог — новейший натурализм на стероидах эволюционной и популяционной генетики, утверждающий, что даже культура — всего лишь сложный результат процессов отбора и адаптации. ―(Ред.)

Big_dossie31-14-3

Обри ди Грей
Отмена старения

Обри ди Грей — английский ученый-геронтолог, разработчик программы SENS — плана по кардинальному увеличению продолжительности жизни. Грей сравнивает старение с Первой мировой войной — мы склонны воспринимать его как историческую трагедию, которую можно бесконечно изучать и интерпретировать, но повлиять на нее невозможно. На самом же деле старение обратимо, и методов борьбы может быть множество — от использования почвенных бактерий до введения специального «суицидального» гена, благодаря которому раковые клетки будут самоуничтожаться. Для того чтобы получить определенное удовольствие от чтения, не худо все же обладать некоторыми знаниями по биологии, впрочем, основную идею способен по достоинству оценить даже и человек, не вполне сведущий в вопросах бета-амилоидной вакцинации карибских зеленых мартышек пожилого возраста, — человеку вполне по силам жить 1000 лет. Цель ди Грея — не продлевать жизнь любой ценой, но именно восстанавливать организм до определенной степени молодости, периодически устраняя метаболические повреждения, которые накапливаются в течение жизни. Старение — это постепенное накапливание ущерба, но различные типы этого ущерба, по Грею, вполне поддаются исправлению, а в большинстве случаев — и предотвращению. ―(Ред.)

Big_dossie31-14-4

Митио Каку
Физика невозможного

Всем известно, что будущее — это то место, где невозможное становится возможным; не оспаривая это тривиальное соображение, американский физик-теоретик и футуролог-энтузиаст написал книгу о предметах и технологиях, которые рано или поздно, вероятно, будут изобретены постчеловеком. Вероятно — потому что в принципе возможно. В конце концов, «Звезды смерти» или световой меч как таковые не противоречат ни одному фундаментальному физическому закону (а вот вечный двигатель или умение предвидеть будущее эти законы нарушают — ну так это, по Каку, «невозможности III класса», до превращения которых в возможности придется подождать тысячу или даже миллион лет, но кто доживет, тот дождется). На первый взгляд «Физика невозможного» кажется всего лишь коллекцией побасенок от компетентного популяризатора, но по сути это книга о том мире, в котором очень скоро придется оказаться человеку: о мире, где вопросы о существовании бога, происхождении жизни и образе будущего решены. Сможет ли человек вынести свое сверхмогущество, сумеет ли создать для себя адекватную мораль? Ясно ведь, что новые технические открытия неизбежно повлияют не только на объем картины мира, но и на ее внутреннее содержание. ―(Ред.)

Big_dossie31-14-5

Эдуард Лимонов
Illuminations

Лимонов за свою жизнь попробовал себя во всех литературных формах, кроме скучных. Вот вам, пожалуйста, жанр, к которому мало кто рисковал обращаться после библейских пророков, — откровение. Автор со свойственными ему интеллектуальным бесстрашием и нарциссизмом излагает принципы новой религии, вполне экстравагантной. Достаточно лимоновской версии происхождения человека, от которой попадают в обморок и люди воцерковленные, и сторонники теории Дарвина (последняя, по Лимонову, — тоже религия). «Человек создан высшими существами, среди которых главный — Отец-Создатель, для своей утилитарной цели, как биоробот-инкубатор для души. Ибо души человеческие нужны Создателю как энергетическая пища». А разум в голову человека вложил конкурент Создателя — тот, кого обычно называют Сатана, Дьявол, Люцифер. Весь этот шалый бред — или не бред? — впрочем, эмоционально и художественно убедителен. Несколько раздражает лимоновская убежденность в собственной правоте, но с другой стороны — если можно Данте и братьям Вачовски, почему нельзя нашему? ―(Сергей Князев)

Big_dossie31-14-6

Ален де Боттон
Радости и печали работы

Швейцарско-британский поп-философ, сделавший себе имя на исследовании метафизики повседневной жизни («Динамика романтизма», «Утешение философией»), взялся составить фоторобот человека будущего на основе своих наблюдений за тем, как работают наши современники. Потому что работа — наркотик, отвлекающий нас от ужаса повседневной жизни и бесперспективности будущего; именно работа «дарит нам прекрасный радужный пузырь надежды и помогает сосредоточить все наши душевные тревоги на нескольких сравнительно скромных и достижимых целях». Книга представляет собой коллекцию медитативных репортажей о людях разных профессий — малайских моряках, английских секретаршах, французских ракетчиках и иранских бизнесменах. Выводы Боттона отдают скорее меланхолией, чем оптимизмом: при современном капитализме положение труда в обществе таково, что жизнь «просто обречена течь по‑прежнему, подчиняясь всем тем же суровым внутренним императивам, случайным душевным порывам и депрессиям, которые правили существованием наших пещерных предков». Мир, другими словами, жесток и плохо приспособлен для проживания; и на счастье в будущем тоже не особенно стоит рассчитывать. ―(Ред.)

Big_dossie31-14-7

Филип Зимбардо
Эффект Люцифера

Анализ и описание Стэнфордского тюремного эксперимента: в 1971 году Зимбардо набрал 24 добровольца и назначил половину из них заключенными, а половину — охранниками, устроив «тюрьму» в подвале университетского кампуса. Ролевая игра оборвалась, выйдя из‑под контроля: каждый третий надсмотрщик проявил себя настоящим садистом, заключенные терпели издевательства и стучали друг на друга. Осужденный профессиональным сообществом, Зимбардо тем не менее сформулировал теорию о том, как карательная система калечит человеческую психику. Сама концепция отдает вульгарным бихевиоризмом, однако Зимбардо успешно использовал ее, защищая в суде одного из надзирателей тюрьмы Абу-Грейб, с усердием пытавшего иракских заключенных. ―(Наталья Бабинцева)

comments powered by Disqus