The Prime Russian Magazine

Big_dossie31-8-2

Клиффорд Гирц
Глубокая игра: заметки о петушиных боях у балийцев

Один из отцов современной антропологии, Гирц долго жил и работал на Бали — и его самый блестящий очерк, где ученый на практике применяет свой метод «густого описания» культуры, посвящен священному и жестокому развлечению местных мужчин — петушиным боям. Как в замедленной съемке, не упуская ни угла наклона петушиных шпор, ни механизма ставок, ни капли крови, он разбирает ритуал, в котором сливаются человек и зверь, добро и зло, «я» и «оно», — единственный на Бали, на который женщинам было запрещено даже смотреть. Гирц видит тут не только возможность проникнуть в ментальность балийцев, сочетающих мужественность с азартом и демонизмом; петушиные бои — это текст, «Макбет» балийской культуры, говорящий очень много и о невероятной статусности балийского общества, и об аритмичности местной жизни, разворачивающейся не векторно, как у европейца, а в колебаниях от полноты к бессмысленности, и о хорошо замаскированной агрессии местных мужчин, убежденных в том, что общество строится не только через риск, поражение и триумф, но и через умение контролировать, а то и скрывать эти качества. Бои петухов на Бали запрещены с 1981 года — однако, говорят, все равно проходят подпольно: ведь архетипы кшатриев не отменишь указом. ―(Андрей Карагодин)

Яков Гордин
Кавказская Атлантида: 300 лет войны

Триста лет — потому что военные действия России на Кавказе, по мнению автора, начинаются еще с южных походов Петра I. Впрочем, сочинение Якова Гордина по большей части посвящено событиям XIX века. Огромное количество процитированных документов; убедительно показано, что на Кавказе все это время Россия воевала не только и не столько с местным населением (хотя, конечно, ему крепко досталось), сколько с Европой — и прежде всего Англией, которой, в свою очередь, важно было не пустить Россию к Индии. Впрочем, встречаются пассажи и менее бесспорные. Так, рассуждая о «набеговой экономике» горцев (угон скота, захват и продажа соседей в рабство), автор разъясняет: «Целью набега была отнюдь не только добыча — это был способ самореализации, испытание мужских качеств <…>. Юноша, не проявивший себя в набеге, не был желанным женихом». Почему‑то вспоминается, как один журналист лет 15 назад разглагольствовал, что чеченцы режут глотки пленным не из садизма, а «чтобы достучаться до общественного мнения и показать бесчеловечность войны». ―(Сергей Князев)

Big_dossie31-8-3

Любовь Шапорина
Дневник

Петербургская женщина — художница, переводчица, создательница первого в Советской России театра марионеток — вела записи на протяжении всей жизни, с конца позапрошлого века и до 1967 года, то есть в такие времена, когда само слово «жизнь» звучало в лучшем случае издевательством. Война и блокада — смерть, голод, бомбежка, трупоедство, потеря окружающими человеческого облика, проституция, предательство и кромешный ад. Но при этом дневник дышит каким‑то нездешним апломбом. Подобная сила духа всегда берется неведомо откуда — здесь ее словно бы формируют каприз, вкус, страсть, горечь, вера, гордость, а также сознание того, что Немезида, то есть возмездие — существует. ―(Ред.)

Big_dossie31-8-4

Барбара Такман
Августовские пушки

Книга про начало Первой мировой войны вышла в 1962 году и стала бомбой — автора тут же наградили Пулитцеровской премией, среди ее первых читателей был президент Кеннеди, и чуть ли не благодаря ей октябрьский ракетный кризис разрешился так, как разрешился: худым, но все же миром. История о том, что чудовищная бойня разразилась, по сути, по ошибке, из‑за взаимного непонимания, произвела‑таки на Кеннеди впечатление, и если история чему‑то учит, то вряд ли более наглядно, чем посредством такмановских «Пушек».
«Пушки» — не просто чрезвычайно увлекательная хроника лета 1914‑го. Такман продемонстрировала, что событие, определившее весь ход истории ХХ века, произошло не потому, что было запланировано и неизбежно, но стало результатом случайностей, фатальных ошибок, скоропалительных решений, принятых в стрессовом состоянии, на основе роковых заблуждений и некомпетентной экспертизы. Она нарисовала модель — очень правдоподобную и действительно напоминающую Карибский и многие другие кризисы — того, как стандартные неблагоприятные обстоятельства приводят к кризису, который за считанные дни претерпевает эскалацию, и война начинается даже несмотря на то, что у всех ее инициаторов только добрые и благородные намерения. Кеннеди планировал раздавать экземпляры книги всем офицерам армии США; учитывая поведение его наследников, эта идея по‑прежнему выглядит весьма здравой. ―(Ред.)

Big_dossie31-8-5

Питер Хопкирк
Большая игра против России: азиатский синдром

Фундаментальная и увлекательная, как шпионский роман, история Большой игры — длившегося на протяжении XIX века противостояния британской и российских разведок в Центральной Азии: Афганистане, Иране, Узбекистане, Пакистане, Китае. Это была настоящая империалистическая война, но «война теней», война, в которой хитрили друг против друга обученные в Англии индийские горцы и прошедшие инструктаж в Петербурге буддистские паломники; война, в которой никогда не сходились в сражениях регулярные армии. «Главным призом, как опасались в Лондоне и Калькутте и как очень надеялись служившие в Азии честолюбивые русские офицеры, была Британская Индия». В сущности, игра эта продолжается и до сих пор, однако британский журналист Хопкирк рассматривает лишь историю противостояния до начала ХХ века, когда Витте убедил Николая II переориентировать внешнюю политику на Дальний Восток. Даже и так в геополитические шахматы только в XIX столетии успели сыграть сотни колоритнейших персонажей: миссии «бесстрашного Муравьева» и «таинственного Виткевича», истории про Чарлза Кристи и Фрэнсиса Янгхазбенда… Среди прочего Хопкирк прослеживает генезис мифа о русской опасности; отца английской русофобии, обвинявшего противников Британской империи во всех грехах, вплоть до каннибализма, и первого идеолога Большой игры звали сэр Роберт Вильсон. ―(Ред.)

Big_dossie31-8-6

Мартин ван Кревельд
Трансформация войны

Эта книга ван Кревельда, родившегося в Голландии и живущего в Израиле, была третьим произведением иностранного автора, включенным в обязательный список литературы для офицеров американской армии. Двумя другими были Сунь-цзы и Клаузевиц. Кревельд при этом утверждает, что все зло от Клаузевица, потому что его понимание войны неприменимо к современным конфликтам. Для Кревельда война — культурно обуслов-ленная деятельность, радикально отличная от производства и экономики, а отнюдь не продолжение политики иными средствами. У Клаузевица тринитарная концепция войны, в которую включены население, государство и армия. Кревельд считает, что современные войны нетринитарны, потому что в них ослабляется роль национальных государств и растет значение негосударственных агентов. ―(Инна Кушнарева)

Big_dossie31-8-7

Сунь-цзы
Искусство войны

«Война любит победу и не любит продолжительности», «Сначала будь как невинная девушка — и противник откроет у себя дверь. Потом же будь как вырвавшийся заяц — и противник не успеет принять мер к защите», «Война — это путь обмана. Поэтому, даже если ты способен, показывай противнику свою неспособность»… Несмотря на то, что древнекитайский трактат давно разошелся на цитаты сомнительного свойства, которыми пугают друг друга банковские клерки, это по‑прежнему классика. Если война в самом деле не только всплеск пассионарности и тестостерона, а наука и искусство, то лучшего учебника за всю историю так и не было написано. Война, догадались китайцы, — неизбежное зло, и раз уж его нельзя избежать полностью, то следует обращаться с ним так, чтобы ущерб от этого зла был минимален. Не просто надежда на тупую силу — а стратегия манипуляции врагом. Не просто всплеск агрессии — а долгосрочное подчинение с помощью дипломатии и шпионажа. Квазиневинные девушки против фальшивых зайцев — в сущности, в эту модель и правда укладываются все войны, от первобытных до звездных. ―(Ред.)

Big_dossie31-8-8

Акоп Назаретян
Нелинейное будущее. Мегаисторические, синергетические и культурно-психологические предпосылки глобального прогнозирования

К середине XXI века человечество ожидает новый фазовый переход, по силе сопоставимый разве что с моментом возникновения жизни на Земле. В «Нелинейном будущем» профессор Акоп Назаретян рассматривает сценарии и условия подобного перехода. Эра спонтанного роста сложности завершилась, и теперь главным космологическим двигателем служит человек. При этом сознание человека остается на прежнем уровне и едва ли в состоянии принять ответственность за огромную инструментальную мощь и соблюсти техно-гуманитарный баланс. Ключевой вопрос — сможет ли интеллект вырваться из тисков тотемных идентичностей (то есть религии и национального фундаментализма, которые и провоцируют войны). По идее Назаретяна, интеллект, выражающий себя через религию или нацию, не может стать ни планетарным, ни в перспективе космическим; в новых условиях ему надлежит перестроиться — иначе весьма вероятны масштабная война и гибель всего живого, причем все это совершенно не за горами. ―(Катя Морозова)

Кит Лоу
Жестокий континент. Европа после Второй мировой войны

Дьявол, как говорится, прячется в деталях, и анг-лийский историк Кит Лоу собрал страшную коллекцию деталей отодвинутой в тень истории второй половины 1940‑х годов.
«Жестокий континент» — это своего рода «Архипелаг ГУЛАГ» о послевоенной Европе, погруженной в анархию. Условное окончание войны победой над нацистской Германией не привело к моментальному миру и торжеству гуманизма, как это часто описывается в учебниках истории (и факты, и статистика часто становятся материалом для идеологических манипуляций победителей). Напротив, конец войны ознаменовал начало широкомасштабной вендетты — гражданских войн, этнических чисток, новых концентрационных лагерей для бывших агрессоров и их непосредственных или мнимых коллаборационистов — вендетты, растянувшейся почти на десятилетие. Бывшие нацистские союзники умело прикинулись жертвами и присоединились к линчеванию немцев. Немцы в Чехии, включая детей, использовались для принудительных работ и носили свастику и букву N (Němec). Голод — едва ли не более жестокий, чем в годы официальной войны, — приводил к полнейшему моральному разложению «освобожденных»: так, Неаполь, где находилась английская армия, был рассадником детской проституции. ―(Евгения Ковда)

Мэри Калдор
Новые и старые войны. Организованное насилие в глобальную эпоху

К концу ХХ века, когда после холодной войны большие войны между государствами очевидно уступили место войнам «гибридным», стало ясно, что классическая книга Клаузевица требует апдейта — или даже полноценной ревизии; возникла необходимость привести наши концептуальные представления о войне в соответствие новому глобальному контексту. Этим занялась женщина, американская исследовательница-конфликтолог, своими глазами видевшая войны на Балканах и Ближнем Востоке. Монополию на организованное насилие разъедает приватизация; изменился образ ведения военных действий: теперь доминирует партизанщина, в которой участвуют ополченческие формирования; контроль над территорией достигается через политический контроль над населением; нагнетается атмосфера террора, сознательно нарушаются права людей, увеличивается количество беженцев и насильственно перемещенных лиц. Революция произошла и в военном деле — но не в области технологий, как многим кажется, а в области социальных отношений, связанных с методами ведения войны. По-другому работает в условиях глобализации и экономика новых войн — она децентрализована.
«Новые», или «гибридные», войны эти идут прямо сейчас в изобилии: за примерами далеко ходить не надо; Калдор, по сути, описала модель, применимую хоть к Украине, хоть к Сирии, хоть к Йемену; и хотя хорошая новость состоит в том, что мы вряд ли увидим «буквальную» войну между, скажем, Россией и Украиной, есть и плохая: война «вытесненная» оказывается дольше и страшнее «традиционной». ―(Ред.)

comments powered by Disqus