The Prime Russian Magazine

Big_dossie31-2-2

Джеймс Глейк
Хаос. Создание новой науки

Американский писатель и популяризатор науки подробнейшим образом проанализировал причины популяризации хаоса в 1980‑е годы. Поскольку книга вышла в 1987 году, то она воспринимается скорее как репортаж, нежели как учебник: в ней азарт очевидца преобладает над рефлексами энциклопедиста (даже если речь идет о событиях прош-лых веков, кажется, что Глейк сидел в соседней комнате, — оттого книга производит впечатление исчерпывающей и не нуждающейся в дополнениях: не зря, например, в интервью PRM Глейк признался, что книг того же Нассима Талеба, изрядно оживившего представления о хаосе в нулевые годы, он впоследствии даже не читал). К середине 1980‑х годов приверженцы хаоса заняли весьма значительные административные посты в высших учебных заведениях — учреждались профильные центры и институты, специализирующиеся на нелинейной динамике, а в магазинах появились игрушки вроде небесной трапеции, так или иначе отсылающие к принципу хаотичности. Ненормальное распределение отклонений прочно вошло в повестку дня, в джунглях математики зашевелилась змея, понятия «хаос» и «неустойчивость» перестали быть синонимами, мир все чаще обнаруживал устойчивую неупорядоченность, даже если речь шла о длине береговой линии Великобритании. Глейк описал основные точки возникновения новой науки — от фракталов и странных аттракторов до метеорологических открытий Эдварда Лоренца, обнаружившего ту самую сильную зависимость от начальных условий, которая и создает искомый эффект бабочки. При условии внимательного прочтения книга будет понятна даже далекому от физики и математики человеку, к тому же она не чурается разного рода литературности — так, например, множества Мандельброта сравниваются с виноградинами, висящими на личной лозе Господа Бога, а опыты с жидкостями Альберта Либхабера предлагается постигать через стихи Уоллеса Стивенса. ―(Ред.)

Дмитрий Антонов
Смута в культуре средневековой Руси

Доцент кафедры истории и культуры РГГУ и признанный медиевист, Антонов уже успел получить на хипстерских интернет-ресурсах титул демонолога, что, в общем, неудивительно: две из трех его опубликованных монографий называются «Демоны и грешники в древнерусской иконографии» и «Анатомия ада: путеводитель по древнерусской визуальной демонологии» соответственно. Однако помимо анализа фресок со святыми, побивающими бесов, Антонов — еще и эксперт по эпохе Смутного времени, ставшей темой его диссертации и этой (первой по счету) книги. Параллели между 15 годами Смуты и новейшей российской историей (от проблематики «рокировки» правящих лиц государства или дилеммы выборности и наследования власти до амбивалентного отношения общества к европейским влияниям) почти четверть века как — общее место в философской публицистике. Подход Антонова, предлагающего рассмотреть кровавый хаос 1598 – 1613 годов глазами современных ему монахов-книжников (полагавших «Божьи батоги» указанием на необходимость покаяния), фокусируется не на исторических деталях, а на вечных, вневременных для российской ментальности факторах — и убедительно показывает, насколько более значимыми они оказывались. Если держать в уме, что власть царя на Руси несла не столько политическую, сколько духовную функцию — спасение народа на Страшном суде, то становится понятнее и логика обвинений Годунова в гордыне, и то, почему Лжедмитрий так точно соответствовал эсхатологическим ожиданиям современников, и даже какую роль сыграла в происходящем девальвация сакральности обряда крестоцелования после татаро-монгольского нашествия. ―(Георгий Мхеидзе)

Илья Пригожин, Изабелла Стенгерс
Порядок из хаоса

В трудах лауреата Нобелевской премии по химии и виконта Бельгии Ильи Пригожина наиболее истовые адепты атеистического мировоззрения находят элегантную и непротиворечивую картину мира, очищенную от теологических примесей. Действительно, погружаясь в описание открытых Пригожиным спонтанно самоорганизующихся диссипативных структур, начинаешь буквально физически ощущать, как внутри неорганической природной материи то тут, то там непрерывно возникают очаги непостижимой стабильности — не мертвого покоя, но пульсирующей, динамичной, загадочным образом устойчивой турбулентности, к которой так и хочется применить слово «живой». Молекулы в химических часах (где жидкость через равные интервалы вдруг меняет окраску с синего на красный и обратно) или в ячейках Бенара (когда нагреваемая масса вдруг начинает формировать абсолютно правильные шестиугольники) будто бы начинают согласованно общаться между собой, передавая шифрованные команды. И от читателя требуется всего лишь позволить Пригожину и его постоянному соавтору Стенгерс стать переводчиками с этого странного языка и проделать с ними весь путь от наблюдения за простой воронкой, которую образует сливающаяся в раковину вода, к размышлению над тем, куда и почему на самом деле направлена стрела времени. ―(Георгий Мхеидзе)

Квентин Мейясу
Эссе о необходимости контингентности

Хаос (и даже «гиперхаос») Квентина Мейясу может показаться непритязательным, ведь еще недавно хаотические процессы, описанные математикой самоорганизации, неизменно обещали чудеса — узоры кристаллов, самозарождение жизни в пребиотическом супе, освободительные революции. У Мейясу хаос выводится спекулятивно — из решения философских проблем, поставленных еще Кантом, и облекается в суховатые формулировки, в основе которых «контингентность», то есть фактичность, возведенная в абсолют: нет ничего необходимого, кроме самого этого отсутствия необходимости. Первое правило хаоса — отсутствие всяких правил. «Контингентность такова, что произойти может все, даже то, что ничего не произойдет, а то, что есть, останется тем, что оно есть». Хаос «вовсе не гарантирует порядок, он гарантирует только возможное разрушение любого порядка», и в этом смысле он больше любого мира как минимальной упорядоченности. Но именно поэтому мир может сохраняться сколь угодно долго в своем прежнем виде, ведь гиперхаос может оградить его от чего угодно. Пороговые величины и точки невозврата не гарантируют несомненности изменений, сколько бы ни топтаться в окрестностях таких точек, тогда как сохранение полной неизменности или абсолютная консервация стали бы гораздо более странной неожиданностью, чем любые запланированные подвижки. Кажется, что Мейясу вводит свой «гиперхаос» только для того, чтобы изощреннее доказать философские трюизмы (закон исключенного третьего, существование внешнего мира), но сама необходимость такого доказательства меняет гештальт, когда самоочевидности заключаются в подвижную рамку хаоса. ―(Дмитрий Кралечкин)

Нейт Сильвер
Сигнал и шум

Книга американского журналиста Нейта Сильвера посвящена хаотичному миру прогнозов и вероятностей в различных сферах — от бизнеса до метеорологии. Почему человеку так свойственно планировать будущее и почему всегда что‑то идет не так? Сильвер долгие годы занимался статистикой предсказаний, сделанных по разным поводам (от президентских выборов до бейсбольных матчей), и пришел к выводу, что прогнозист должен исходить из того простого факта, что его картина мира никогда не будет идеальной. Одна из причин хаоса кроется в обилии информации (которое возводится не к интернету, а прямиком к изобретению Гутенберга). Биологически человек не слишком отличается от своих предков из каменного века — но сильные стороны каменного века превращаются в условиях века информационного в слабости. Например, человек становится помешан на поисках закономерностей, поскольку эволюция привила нам страсть к обобщениям. А в условиях информационной перегрузки человек начинает видеть эти закономерности там, где их нет. От того, что любой тезис теоретически может найти свое подтверждение, и возникает хаос. Чем больше знаний, тем выше уровень изоляции — это хорошо видно даже на примере соцсетей. Сильвер полагает, что большие данные в конце концов действительно приведут человечество к прогрессу в области предсказаний, но случится это нескоро. ―(Ред.)

Big_dossie31-2-3

Джон Ло
После метода: беспорядок и социальная наука

По мысли социолога Джона Ло, расхожий тезис о том, что мир постоянно усложняется, есть не что иное, как следствие устаревшего метода, так как сложность того или иного явления есть не априори присущее ему свойство, а результат нашей неспособности понять его в полном объеме, идущей, в свою очередь, от идеи существования единственной реальности, некоей «рамки», в которую нам следует вставить наше представление о ней. Современная наука пытается справиться с многообразием явлений при помощи анализа конкретных случаев, перехода на частности, которые, как предполагается, могут оказаться ключами к общим понятиям, однако большое количество нюансов при таком подходе попросту не принимаются в расчет, а сам процесс познания зачастую сводится к бесконечному дроблению смыслов, разговору ни о чем, становится многоточием над i: мы можем предположить, что каждый фрагмент разбитого зеркала отражает часть реальности, но не знаем точного количества осколков, что делает нашу работу по восстановлению этой самой реальности бессмысленной. Наконец, сам метод оказывает влияние на формирование реалий, поскольку работа ученого предполагает проведение ряда опытов, определенную лабораторную работу, наконец, отображение результатов в определенном формате (автор иллюстрирует этот процесс, опираясь на текст Бруно Латура и Стива Вулгара о работе лаборатории эндокринологов и показывая, из каких компонентов формируется научный вывод). «Метод после метода», предлагаемый Джоном Ло, в сущности, переложение в поле социологии тезисов фундаментальной онтологии Хайдеггера, объявляет вопрос равным по значению ответу, а множественность точек зрения — не недостатком, а преимуществом; для их интерпретации и требуется «метод-сборка», то есть способ конструирования выводов на основании сведений, разных по своей природе. Не совсем ясно, может ли подобный подход быть эффективным за пределами социологических исследований — в конце концов, он предполагает не только движение от частного к общему, а еще и то, что к этому общему вообще можно не прийти, — но само его появление следует признать важной попыткой создания методологической базы науки эпохи крайнего индивидуализма. ―(Александр Юсупов)

Big_dossie31-2-4

Нассим Талеб
Антихрупкость. Как извлечь выгоду из хаоса

Выходец из процветающей православной ливанской семьи, депортированной из страны в середине 1970‑х годов, после начала гражданской войны, Нассим Талеб не только достиг финансового успеха в качестве биржевого трейдера, но и смог конвертировать свой практический опыт в оригинальную теорию неопределенности. Его книги «Черный лебедь» и «Антихрупкость» продаются не хуже фьючерсов, которыми он торгует в качестве владельца собственного хедж-фонда.
    Маска борца с предрассудками экономической науки и мудреца, открывающего людям секрет достижения успеха, оказалась более чем востребованной. Сократ философствовал на рыночной площади. Талеб использует для этого ее современный аналог — биржевую площадку. Учение о вечных идеях, пребывающих в неподвижности, привело Сократа к чаше с цикутой. Собственная теория неопределенности, позволяющая извлечь из непредсказуемости хаоса позитивный профит, позволила Талебу заработать миллионы долларов во время банковского кризиса 2007 - 2008 годов, а потом продать примерно столько же экземп-ляров своих книг, рассказывающих об этой теории. Ее основа — внимание к случайности (тому, что он называет «черный лебедь»), которая есть точка пересечения нескольких причинных рядов. Способность распутать их переплетение дает власть над случайностью, а значит, и ключ к успеху. Черный лебедь превращается в птицу счастья. Мерилом интеллектуальной прозорливости становится количество денег, заработанных благодаря ей. Талебу есть что ответить на вопрос обывателя: «Что же ты такой бедный, если ты такой умный? ―(Илья Калинин)

comments powered by Disqus