The Prime Russian Magazine

Прежде чем ответить на вопрос о влиянии современной французской мысли на отечественную философию, нужно в первую очередь понять: а была ли у нас тогда, в советскую эпоху, «нормальная» философия? Достаточно представить себе, какой вакуум образовался на месте марксистско-ленинской идеологии, чтобы понять, он будет заполнен чем угодно и с невероятной быстротой (человек – существо идеологически и идейно уязвимое, и не может ни дня прожить без веры в реальность).

Масса проповедников и местных знахарей, колдунов вдруг невесть откуда взявшихся в начале 90-х годов. Постсоветский народ после стольких лет антирелигиозной пропаганды с удивительной легкостью впал в язычество. Цензура исчезла вместе с чиновниками Главлита, как будто ее и не было. Никакой борьбы и сопротивления. Было все, а теперь ничего. Не то что бы советская культура исчезла, нет, она продолжает «жить»… Но как только она потеряла политическое господство, в ней перестали нуждаться. Но вот что странно, этой культуры больше нет, но советские люди есть и их много, очень много… Подавляющее число университетских преподавателей философии было не готово к революционным изменениям в собственных головах. Да всегда ли мы хотим рискнуть принять то, что должно изменить наш образ мира? Не всегда. Тот, кто в 70–80-е не был готов мыслить иначе, не готов это делать и сегодня. Естественно, весь этот поток новой западной литературы прошел мимо них, воспитанных на диамате и научном коммунизме, в лучшем случае, на позитивизме 30–60-х годов (который не преследовался столь яростно партийной цензурой, как другие области философии). Вместе с тем нельзя сказать, что у нас не было никакой философии. Наиболее сильная философская традиция к тому времени у нас сложилась в области марксистских исследований (выдающаяся плеяда постмарксистов: Э. Ильенков, А. Зиновьев, В. Библер, Г. Щедровицкий, Б. Грушин, М. Мамардашвили, Г. Батищев и др.). Московская школа марксизма возникла раньше, чем французская школа «научного» (структуралистского) марксизма Альтюссера. Распад СССР был колоссальным ударом по мировой левой мысли. Мои коллеги левых и марксистских взглядов на первых порах еще надеялись на то, что возникшие новые государства не выберут капиталистический путь развития. Но этого не произошло: все социальные «завоевания» исчезли в гражданских и криминальных войнах (теперь – за частную собственность и территорию). Конечно, высвобождение общественного сознания от идеологического контроля привело к возрождению интереса к русской религиозной философии, которая быстро и большими тиражами была издана в конце 80-х и в течение 90-х годов. За краткий период мы обогатились множеством шедевров западной мысли, ранее не переводившихся. И что же? Отечественная (русско-советская) философская традиция сразу же уступила свои позиции, поскольку никак не могла объяснить сегодняшний мир. Кстати, она и прежде этого делать не умела. Такого рода философствование смешивалось с вопросами веры и религиозной проповедью. Слишком быстро русская религиозная традиция стала частью культурного архива, предметом академических исследований, отчасти просто курьезом. И сегодня еще, следуя политической моде, духовно незрелые политики взывают к авторитету Константина Леонтьева и Ивана Ильина.

Но вернемся к французскому вторжению. Вполне условный его план можно разбить на два этапа: сначала где-то в 60–70-х годах хоть и слабое, но ощущалось влияние экзистенциально-феноменологической и структуралистской, литературы (Ж.-П. Сартр, Л. Альтюссер, К. Леви-Строс, намного меньше знали о М. Мерло-Понти, П. Рикере, Г. Марселе и др.). Только затем, начиная с 90-х годов (не ранее) начинается публикация новейшей французской литературы и перед заинтересованным читателем открывается панорама интеллектуальной жизни Франции прошлого века. И этот период заканчивается с распадом СССР. Позднее в последующие два десятилетия наиболее интенсивно начинает издаваться библиотека постструктуралистской философии, в массмедиа – она получает прозвище постмодернизм. Такое вот умонастроение становится интеллектуальной модой, а Москва немножко Парижем. В ход идут Барт, Фуко, Делез, Бодрийяр, издаваемые достаточно большими тиражами, если учитывать изменившуюся коньюнктуру рынка.

Активную поддержку переводческой и издательской деятельности тогда оказали фонд Сороса «Открытое общество» и французская государственная программа «Пушкин» (надо признать, что без нее многие издания не были бы осуществлены, а это сотни, если не тысячи наименований). В советское время мы имели мощное государственное издательство «Прогресс», которое осуществляло перевод на языки мира различной гуманитарной литературы, и не только марксистской классики. В настоящее время у нас отсутствует вообще какая-либо культурная политика. Поэтому не стоит удивляться тому, что за последние годы мы переводили все подряд, в то время как на Западе интерес к культурной ситуации в России падал, пока в конце 90-х годов не исчез вовсе. Конечно, я имею в виду не литературу и искусство (хотя и здесь наше влияние сведено к минимуму), но прежде всего философскую и историко-филологическую аналитику. Незаметно, но верно отечественный потребитель интеллектуальных ценностей стал мировым провинциалом. Ситуацию усугубляет и то, что наша культура хоть как-то, но развивается, она и сегодня сопоставима, если не по качеству, то по объему с европейской. Правда, согласен, не перестает умирать. Что же касается собственно философского дискурса, то его место в системе знания об обществе, до сих пор не гарантировано, ведь страна у нас литературоцентристская, рассказывает одну историю за другой, где главное – миф и легенда, рассказ о том, что было, а не о том, как это нужно понимать. Это заметно по поведению совершенно ситуативному властвующей элиты, которая не может ответственно подойти к проектированию будущего, ибо не хочет иметь перед ним никаких обязательств. Философия – часть высокой интеллектуальной свободы, без нее европейские демократии не могли бы развиться; у нас она не востребована ни на уровне высшей школы, ни на уровне политических идеологий.

Вот что такое «вторжение». Под влиянием мы обычно понимаем распространение идей, создание «школ» и институций, поддержку на уровне университетской политики. В конце 80-х и начале 90-х годов ослабленная советским тоталитаризмом культура, была не способна воспринять западную философию как-то иначе. И это действительно вторжение, вторжение идей, тенденций, проблем, методов, языка и стиля мысли. Все те, кто тогда изучал философию и даже философствовал, в одночасье оказались чуть ли не в центре дебатов, ведущихся уже почти столетие на Западе. Замечу, ведущихся без нас. Было ощущение, что все, о чем размышляют и спорят западные коллеги, по поводу чего пишут исследования, устраивают конференции, проводят семинары, издают книги, для нас остается чисто эстетическим феноменом, неким знаком «ихней» духовной свободы, не более того. Усвоение новых западных идей шло через чистое подражание проблематике, я бы даже сказал, по-эстетски, с невероятным доверием ко всему тому, что было издано, – к каждому образу, понятию и обороту речи. «Вторжение» – потому, что мы были не готовы принять новые правила игры (не лично, каждый по-своему и с разным успехом мог это сделать), усвоить которые можно только пройдя свой путь. К сожалению, в гуманитарной области доминирует опыт мысли, а не решение задач, и пока он не накоплен, вы не можете воспринять опыт Другого и идти дальше.

Лично на меня наибольшее впечатление произвела книга Фуко о тюрьме. Прочел я ее где-то в конце 70-х годов. Ее идеи и удачные приемы организации исторического материала резонировали в моем сознании с тем, что я знал о ГУЛАГе из сочинений Солженицына, Шаламова и др. Что такое тюрьма, когда и как она возникла, есть ли у нее история, и главное: что все-таки представляет собой тюрьма как институт надзора и наказания. То, что я читал, открывало возможность самостоятельно и более точно осмыслить собственную историю наказаний в России. В мысли Фуко я находил следы европейской революции, которая началась в парижском мае 1968 года.

И главное, не следует забывать, что французская философия по преимуществу была политической философией. Когда это понимаешь, тогда объясняются многие неясные моменты в ее современной истории. Один из аспектов – это выработка отношения к мощной традиции немецкого философствования. Освоение учений и идей Гегеля (Александр Кожев), Ницше (Пьер Клоссовски), Фрейда (Жан Лакан), Гуссерля (М. Мерло-Понти), Хайдеггера (Жак Деррида). Особенно поражает, например, насколько Деррида, был погружен в комментирование Хайдеггера, насколько особая немецкость философского стиля последнего стала для него образцом. Частота мировой цитируемости Хайдеггера напоминает цитируемость Аристотеля в Средние века (если что, посмотри, что сказано по этому поводу… у Хайдеггера). Мне кажется, что разработка немецких идей французской мыслью была и поиском политического консенсуса посредством философии. Вывести немецкую философию из-под удара (после Второй мировой войны) и спасти накопленное ею идейное богатство, от которого сами немцы в послевоенные годы в ужасе отшатнулись. А с другой стороны, задача, которую практически весь XX век выполняла французская мысль – это включение немецкой философии во всемирный контекст. Что было бы с немецкой философией без этой неутомимой работы многих и многих французских интерпретаторов, учеников и последователей? – вопрос чисто риторический. Можно сказать, что только французская мысль и была собственно европейско-мировой мыслью (не немецкая, не русская, не испанская). А интеллектуальным мировым центром – Париж (как «столица мира», по Вальтеру Беньямину). Однако учитывая состояние отечественного опыта мысли, речь шла скорее об отрицании, чем принятии. Не раз я слышал как весьма почтенные профессоры и академики от марксистско-советской философии называли Деррида «шарлатаном», «ловким махинатором», «никаким не философом» и т. п. Постсоветский философский истеблишмент страдал всеми теми же патологиями «любви / ненависти», что и западный, он отвергал маргиналов, всех этих «путешествующих философов», приобретших славу в США. Конечно, нашему постсоветскому философу трудно в силу незнания истории современной мысли, столь же люто, как западному профессору, ненавидеть новейшую мысль в лице Лакана, Фуко и Барта, прибавим сюда Делеза и Гваттари, проявивших себя публично наиболее ярко после 1968 года. За всем этим скрывалась схватка за студенческую аудиторию, быстро терявшую тогда доверие к традиционной университетской профессуре. От французского вторжения, мне кажется, значительно пострадали университеты США и Канады. Тогда-то и появился особый термин, обозначавший, но и определивший размах этого «вторжения»: French Theory. Помнится в одно из первых пребываний в США, просматривая полки книжного магазина при кампусе Дюкского университета (Северная Каролина), я был поражен количеством французской интеллектуальной продукции. Не знаю, по каким программам и грантам переводилась вся эта масса книг (не сомневаюсь, что эти издания могли приносить доход), но их было так много. Вероятно, French Theory была созвучна тем процессам, которые шли на Западе с нарастающей силой в сторону большей социальной и политической терпимости, «политкорректности» и мультикультурализма. Тем более хорошо известно, насколько идеи Фуко и Деррида концептуально поддерживали протестный опыт этнически-культурных и сексуальных меньшинств.

Вот на этом фоне засилья French Theory в американских университетах и скандалах вокруг Фуко и Деррида и появляется книга А. Сокала и Ж. Брикмона, поставивших своей целью разоблачить «словесную галиматью» постмодернизма. Главными мишенями оказались Лакан, Кристева, Делез и Гваттари, им инкриминировалось абсолютное непонимание терминологии точных наук, к которой они прибегали в своих сочинениях. Подмену истинного содержания термина риторической игрой. Критика такого рода может быть вполне справедлива, однако она не может объяснить мирового признания нового французского Просвещения. Что сделали тот же Лакан и Делез, если, конечно, мы не отказываем им в некоторой доле порядочности и любви к истине? Они попытались, насколько это возможно с их позиции, найти место в общей картине собственных идей новейшим научным представлениям. Вот тут-то и происходит сбой. Точные понятия естественных наук нельзя использовать в «неточном» философском рассуждении. Вот почему это не понятия, а скорее аналогии, метафоры, фигуры речи, брошенные на поиск истины. Я думаю, что постструктуралистское поколение французских философов было настоящими и глубокими исследователями. Другое дело, что они не скрывали своих политических целей. И потом надо учитывать и то, какую значительную, если не определяющую роль начинают играть в философской жизни в конце и начале нынешнего века массмедиа. Можно сказать, что их значение как мыслителей трудно отделить от их положения как общественных деятелей левого толка. Стоит, например, только упомянуть о политическом активизме Сартра и Фуко. Популярность многих французских философов в мире получена, так сказать, незаконно, не благодаря признанию их идей в академическом сообществе, а их позиции в массмедийных и чисто издательских стратегиях.

Любопытно, что по мере завершения публикации наиболее ясных теоретиков Барта, Фуко, Рикера и Бодрийяра появляется все больше текстов, которые уже не воспринимаются так просто, и требуют не только труда, но и отменного знания тонкостей национальных особенностей французской культуры (не говоря уже о языке). И вот я читаю поздние тексты Лиотара, Бланшо, Нанси, Алена Бадью и называю их «темными». Это другой уровень эссеизма, переходящий ту границу смысла, которой еще придерживался постструктурализм. Теперь эти эссе скорее похожи на послания другу, который тебя понимает, некие messages дружбы. Мысль движется по кругу между посвященными. Это значит, что способ выражения зачастую скрывает смысл высказанного, да и сама мысль не в силах себя сохранить в такой криптограмме. Как если бы можно продолжать говорить и говорить, не говоря того, что ждут, что будет сказано. Мысль, обещающая себя выдать с потрохами, но не сейчас, и не завтра… Что стало с вторжением? Выдохлось оно или сменилось другим? Что сказать, – ведь все Великие ушли… теперь некем восхищаться. Но думаю, что в настоящее время идут позитивные процессы. Теперь западная литература – не объект эстетического переживания и грубой подражательности; идеи ее и методы начинаются активно использоваться новыми поколениями исследователей. Начинается пересмотр всей предыдущей практики понимать собственное культурное наследие и современность.

comments powered by Disqus