The Prime Russian Magazine

Нет такой науки — экономики. Предмет есть, а науки нет. По крайней мере, точной. Почему? А потому, что она пытается рационализировать иррациональное. Вот приехал ко мне на днях в гости на берег Ла-Манша мой ближайший английский друг (назовем его Дэвид). Приехал и говорит: «Андрей, я сделал важное открытие: я — идиот!». Я сразу же заявил, что не готов согласиться с выводами его изысканий. Известный, уважаемый режиссер-кинодокументалист, блистательный стилист, энциклопедически образованный человек. Идиот? Не верю.

«Ты сначала познакомься с фактами, а потом решай», — сказал он.

И вот что выяснилось. В 2007 году, на пике рынка коммерческой недвижимости, Дэвид купил в Лондоне здание, оно сдавалось под магазинчик. Начиная с середины 90‑х рента год от года росла, цены на такого рода помещения тоже. Вариант казался совершенно беспроигрышным. Сотни тысяч людей вокруг, весело друг другу подмигивая и попивая шампанское, богатели с каждым днем. Всем было очень хорошо! И всем казалось, что так будет всегда. Многочисленные экономисты помалкивали. Раздавались, правда, отдельные голоса пессимистов, но на них обращали мало внимания. И понятно почему — в каждый отдельно взятый год истории обязательно найдется пара экономистов, предрекающих крах в ближайшем будущем. Но потом краха не происходит. Получается, как в известной сказке про козленка, который слишком часто звонил в колокольчик, подавая матери ложный сигнал тревоги. И когда волк появился на самом деле, коза уже не откликнулась на звон, и козленка съели…

В 2007‑м даже самые прозорливые не решались сказать вслух четко и ясно: приближается полный крах. Пузырь вот-вот лопнет. Козленка съедят. Давайте бросим уповать на чудо бесконечного роста, потому что чудес не бывает. Полетите вот-вот все коллективно верх тормашками.

Полетели все — и мой друг Дэвид вместе с остальными. Потом он ждал и ждал, когда рынок хоть немного оправится. Но ничего подобного, становилось только хуже. Магазины вокруг закрывались один за другим. Скоро, пожалуй, некому будет арендовать здание. В результате актив не только продолжает падать в цене, но и скоро перестанет приносить какие бы то ни было доходы. Одни только убытки на весь немалый капитал! Теперь Дэвид решился собственность продать, хотя бы за полцены, или даже меньше. Но и это оказалось непросто. Надо было действовать раньше, а не ждать у моря погоды.

Я постарался его утешить — во‑первых, в схожем положении оказались тысячи и тысячи, если не миллионы. Во-вторых, если так жестко оценивать его интеллект, то что же надо сказать о светилах экономической науки, не заметивших приближения бури? У всех этих высокооплачиваемых и высоколобых жрецов, у них‑то как обстоит дело с идиотизмом? Как это получается — этот чудовищный разрыв между красотой глубоких экономических теорий, элегантными моделями, иллюстрациями в виде длиннющих математических формул и грубой, примитивной реальностью? В чем его причина? Причина — в уповании на чудо, без которого, видимо, не может существовать человеческая психика, по крайней мере, у большинства нормальных индивидов.

Все они — неоклассики, монетаристы и неокейнсианцы, при всех своих спорах и разногласиях, оказались трогательно едины в неспособности предупредить население о надвигающейся буре. Причем не то чтобы они от нас что‑то такое скрыли. Нет, лучшее доказательство тому — в факте, что никто из них не разбогател на наших глазах. Как известно, если прикуп знать, можно не работать — а в данном конкретном случае даже приблизительное представление о времени и масштабе кризиса позволило бы без особого труда сделать на нем гигантское состояние. Где же вы, миллиардеры и мультимиллионеры, вылупившиеся из экономистов? Ау! Но неокейнсианцы могут, по крайней мере, указывать на своего основоположника как на конкретный, хотя уже и далекий пример совпадения теории с практикой.

В августе 1919 года профессор экономики Кембриджского университета Джон Мейнард Кейнс решил наконец показать, что он знает, что говорит. У него к тому времени накопился уже некий горький опыт: его теории оказывались непонятыми или замалчивались.

Джон Мейнард Кейнс

1883-1946

Великий английский экономист и философ, знамя всех сторонников вмешательства (ограниченного, впрочем) государства в экономику. Одним из ключевых пунктов его теории была тема неустранимой неопределенности в отношении будущего. И функция государства, по мнению Кейнса, как раз состоит в том, чтобы сокращать масштабы этой неопределенности.

После Первой мировой войны Кейнс и вовсе подал в отставку со своего значительного государственного поста в казначействе — в знак протеста против нежелания союзных правительств Антанты прислушаться к его предупреждению. А преду-преждал он о том, что экономическая составляющая Версальского мирного договора такова, что неизбежно, как дважды два, приведет к новой всемирной катастрофе. Будет еще хуже, чем в Первую мировую, доказывал он, приводя экономические аргументы. Его никто не желал слушать. В дальнейшем он будет предупреждать о пагубности чрезмерного увлечения золотым стандартом — его будут держать за городского сумасшедшего. Будет выступать против резкого повышения кредитной ставки — его проигнорируют. Будет доказывать, что дефляция гораздо страшнее умеренной инфляции — его объявят чудаком. Потом он предскажет крах 29‑го. И объяснит, что надо делать, чтобы минимизировать его эффект и вылезти из порочного круга Великой депрессии. И вот только когда он окажется наглядно, очевидно, вопиюще прав по всем этим позициям, мир склонится. Его объявят гением, Эйнштейном экономической науки и так далее. Обычные для человечества крайность и преувеличение.

Но в 1919‑м до этого еще будет далеко, и раздосадованный инертностью властей и сограждан, а также тщеславным упрямством коллег-экономистов, не желавших позволить ему «сотрясать устои», Кейнс решит показать им, где раки зимуют. Вернее, как знания можно обратить в деньги.

Для начала он отправился на валютную биржу и сделал ставки на движения курсов мировых валют. Он торговал с кредитным плечом — занял позиций на 40 тысяч фунтов, внеся лишь 10 процентов депозита. Хотя надо вам сказать, что в то время и 4 тысячи были целым состоянием — зарплатой университетского профессора за много лет.

Кейнс выстроил спекулятивную стратегию в точном соответствии со своими теоретическими выкладками, предполагавшими постепенный рост доллара и падение большинства европейских валют. Через полгода с небольшим он заработал 22 тысячи фунтов на падении французского франка, правда, с долларом не угадал — потерял 8 тысяч. Итого — 14 тысяч чистой прибыли, сделанной из ничего, из воздуха! Точнее, из применения умозрительных теорий. В 1921 году он перешел на торговлю хлопком, металлами, резиной, сахаром и пшеницей. Вернее, стал делать ставки на движения цен на все эти товары. Вскоре он уже покупал и продавал акции.

К концу 1924‑го созданное на этих спекуляциях состояние составило 57 тысяч 797 фунтов. Но еще больше инвестор Кейнс развернулся, когда стал казначеем родного Королевского колледжа в Кембридже. Кейнс принял его с тридцатью тысячами на счету в двадцатых годах. А когда он умер в 1946‑м, то оказалось, что он превратил его в одно из самых богатых частных учебных заведений страны, располагавшее активами на 380 тысяч фунтов стерлингов. И это за период, включавший в себе Великую депрессию и Вторую мировую войну, события, уничтожившие подавляющее большинство частных состояний.

Так что же — умный, рациональный Кейнс и глупые современные экономисты, которые нам с вами, к несчастью, достались?

Не совсем так. Кейнс, конечно, велик, но и ему доводилось получать изрядные оплеухи от рынков. Однажды, в самом начале 20‑х годов, он оказался разорен — практически банкротом с огромным, многотысячным долгом. Случилось это из‑за совершенно иррационального поведения американского доллара. По всем теоретическим выкладкам, по всем открытым Кейнсом законам и нарисованным моделям валюта США должна была расти — и существенно. Но упорно отказывалась это делать. Вопреки всякой логике и науке. Да плевать хотел доллар на самого умного экономиста на планете и на логику вообще! В то же время и германская марка вела себя совершенно неприлично. Падать, непременно падать она была обязана, но нет, целых три месяца подряд только и знала, что росла. А игры «с плечом» жестокие — и выигрыш твой может быть велик, но и проигрыш легко может превысить размер депозита. И многократно!

Но у Кейнса к тому моменту уже были богатые поклонники его таланта. Выручили, ссудили большими суммами. Да и гонорары от книг помогли. И что вы думаете, Кейнс, обжегшись, прекратил биржевые игры? О, нет, наоборот! Он играл в еще более широких масштабах, но поменял стратегию и быстро отыгрался. Главное, он сделал глубокие выводы из неудачи. Он сформулировал это так: «Рынок может оставаться иррациональным дольше, чем ты сможешь оставаться платежеспособным». Краткосрочные игры — это лотерея, казино, повезет-не повезет, надежда на удачу. На чудо. А умные люди в лотерею не играют. Самую рациональную стратегию игры в лотерею, кстати, предложил один неокейнсианец, забиравший лотерейные билеты у своих друзей и выбрасывавший их в окно машины. «Скажите спасибо, — говорил он, — массу времени вам сэкономил, проверять понапрасну не надо».

Кейнс разработал суперрациональную методологию долгосрочных инвестиций в индивидуальные компании. Эту методологию позднее в полной мере взял на вооружение американец Уоррен Баффет. И стал, как известно, самым удачливым инвестором всех времен и народов и одним из самых богатых людей мира.

Если сделать zoom in, внимательно рассмотреть с близкого расстояния участников рынка, то выяснится, что с рациональностью дело плохо у всех. Правда, благоглупости разнонаправлены и часто гасят друг друга, но далеко не всегда. Выбор потребителя сплошь и рядом определяется недостатком информации или некачественным анализом, а также устаревшими стереотипами и предрассудками или бессмысленными причудами моды. Тысячи людей боятся летать самолетом и делают иррациональный выбор в пользу наземного транспорта, причем логически они понимают, что риск погибнуть или стать инвалидом тем самым увеличивается. Таких примеров нерационального потребительского выбора сколько угодно. Иррациональность проявляется и на всех остальных уровнях экономического процесса. Классическая ситуация, описанная в теории Трагедии общин, когда владельцы общинного пастбища увеличивают число пасущихся животных до такого предела, что земля быстро истощается, в результате страдают все, оставшись без корма. Еще один пример, обычно приводимый в этом же контексте: абсурдное положение с помещениями магазинов и складов в Москве в начале 90‑х годов. Пустовали огромные площади, и была масса желающих взять эти площади в аренду, но договориться с владельцами не удавалось. В результате деньги теряли все: и хозяева помещений, и потенциальные арендаторы.

На всех уровнях часто игнорируются известные, доказанные экономические законы: например, убывающей предельной полезности и убывающей доходности. Пойдет мода на финансовые компании, например, или на любые другие, и инвесторы (и крупные, и мелкие, и средние) сломя головы бросаются вкладывать деньги в одно и то же, вопреки элементарной логике, утверждающей, что приличной доходности в итоге им не видать. А если пузырь лопнет (а рано или поздно это обязательно случится), то есть риск потерять все деньги. Во времена первого бума интернет-компаний в самом конце XX века капитализация некоторых из них в несколько раз превышала суммы, которые они могли бы даже теоретически заработать. А люди — и компании, и фонды, и страховые общества — все равно шли и шли, готовые отдать за явно переоцененные акции чуть ли не последнее. На поведение инвесторов — причем не только мелких, но и крупных — самым роковым образом влияют не только нелепые моды, но и слухи, ложные ожидания, паника. Люди норовят продавать акции, когда «все продают», и покупать, когда «все покупают», хотя чаще всего надо поступать наоборот. Кейнс говорил, что может доказать математически: там, куда рвануло большинство, рациональному инвестору делать уже нечего.

Абсолютно нерациональными действиями кажутся массированные инвестиции нулевых годов этого века в некачественные ипотечные кредиты. Крах был не то что высоко вероятным риском, а неизбежностью. Этот пузырь просто не мог не лопнуть по всем законам материального мира. Рассчитывать на другой исход — значило рассчитывать на ЧУДО и только на него. И именно этим занимались десятки крупнейших западных банков! Причина — жадность менеджеров. Подпадающая под категорию так называемого «иррационального рационального» (теория Брайана Каплана), согласно которой в обществе существует масса ситуаций, когда люди принимают стратегически совершенно нерациональные решения, обеспечивающие тем не менее достижение краткосрочных целей. В данном случае банкиры получали абсурдно высокие премии за действия, наносившие ущерб стратегическим интересам банка, иногда даже ставившие под угрозу само его существование. («Лиман Бразерс»). Не говоря уже о последствиях для нас, наивных обывателей.

Брайан Каплан

род. 1971

Американский экономист, последователь австрийской школы, писатель, чье внимание в основном сосредоточено на экономике общественного сектора. Яркий антикоммунист и либертарианец.

Сугубо нерациональными бывают и решения на государственном уровне. Например, принятие в еврозону Греции. С самого начала было очевидно, что экономика страны не готова к механизму единой европейской валюты. Рассчитывать на то, что Греция не только не скатится еще ниже, но даже сможет радикально исправить свое положение, было равносильно ожиданию ЧУДА, явления бога-из‑машины. Тем не менее на таком ожидании построили свою политику правительства основоположников еврозоны, за что и расплачивается ныне вся Европа жестоким кризисом. Но это позволяло политикам решать свои краткосрочные задачи, то есть это опять же можно считать примером «рационального иррационального». Отсутствие какого бы то ни было регулирования на многотриллионном рынке деривативов — это тоже пример из этого же ряда. Равносильно тому, чтобы подбросить вверх огромное количество острых и тяжелых предметов и, закрыв глаза, сидеть и ждать, что все они каким‑то образом упадут мимо. Но именно такая политика «на авось» проводилась развитыми государствами на протяжении многих лет. В этой ситуации так называемые «Черные лебеди» (по крайней мере, в применении к якобы неожиданным финансовым крахам) — скорее закономерность, чем случайность.

Но всегда ли иррациональность несет сплошной вред и хаос? Не обязательно.

При полной, машинной рациональности не родилась бы, наверное, современная энергетика. Упертые фанатики нефтяной идеи Эдвин Дрейк, Паттило Хиггинс, Джордж Рейнолдс и многие другие жизни свои положили, чтобы добуриться до «черного золота» там, где рациональные ученые ее искать не советовали. Мультимиллионер Уильям Д’Арси полностью разорился и даже заложил собственное жилье, чтобы финансировать поиск нефти в Иране. Кроме него никто не верил, что там ее можно найти.

Если быть до конца рациональными, то зачем вкладывать деньги в гражданские авиаперевозки, например? Очень нелегко получить приличный дивиденд, с окупаемостью часто проблемы. Практически невозможно было бы найти инвестиции для строительства железнодорожного тоннеля под Ла-Маншем и скоростных железнодорожных веток — ведь они тоже не скоро окупаются, даже при государственных субсидиях и гарантиях. Доступность кредитов для малого и среднего бизнеса могла бы оказаться под вопросом.

Экономический рост во многом — функция одалживания у будущего. Через кредит. Кредит происходит от слова «кредо» — верю. А любая вера не до конца рациональна. Можно говорить лишь о пропорциях — насколько она обоснована. Но все равно потребуется некий процент допущения. «Чую, толковый ты парень… ладно, рискну парой тысяч, хоть и не до конца понимаю, что ты придумал». Эта простецкая фраза на самом деле очень часто отражает суть вполне серьезных инвестиционных и кредитных решений, принимаемых, в том числе, и крупными игроками. Такой метод частенько ведет к позору и провалу, но бывает, и к триумфам, которых не достичь было бы при торжестве холодной рассудочности. Да и сами деньги прежде всего, в головах, психологический феномен. Наглядная иллюстрация — фетишистская вера человечества в золото. Александр Македонский преуспел как великий завоеватель не только потому, что был отважным и стратегически мыслящим военачальником и сильным менеджером. Ему удалось быстро завладеть большими запасами золота — что, в свою очередь, позволило ему экипировать большую армию. Но ведь ценность того золота была мифической — не поддерживаясь никакой реальной потребительской полезностью. То есть это была форма кредита, основанная на слепой вере. Кто заставлял людей свято и безоговорочно верить в золото как деньги? А никто, бог-из‑машины. Это точно не из сферы рационального, скорее из области Чудесного. И без этого ЧУДА — денег и современной финансовой системы, при всех ее недостатках и иррациональности — мы до сих пор обитали бы в Средних веках и в натуральном хозяйстве.

Но в таком случае мы приближаемся к весьма опасному выводу. Что экономика по природе своей сущностно иррациональна. Но столь же очевидно, что в этом безумии, в этой иррациональности есть система, которую мы не умеем вычислить. А не умеем потому, что не можем вычислить свою собственную природу. Ведь экономика, судя по всему, лишь ее отражение.

comments powered by Disqus