The Prime Russian Magazine

В российском отношении к Америке проявляется глубокая двусмысленность: с одной стороны, мы ее рассматриваем как угрозу или даже как врага, а с другой – как некий образец. При этом в голове наших сограждан одновременно уживается и то, и другое. Началось это не с Америки – такое отношение сформировалось гораздо раньше и к Западу в целом. Мы до сих пор не доспорили свой спор XIX века между западниками и славянофилами; так до конца и не решили, мы часть этого «Запада» или как-то наособицу…
Если посмотреть на опросы, то вообще к Америке относятся не так плохо, но ситуация резко меняется в те моменты, когда Россия чувствует, что к ней не относятся как к равному. Так было, например, во время военной операции в Югославии в 1999 году, когда вопреки жестким возражениям России было предпринято вторжение на территорию страны. Отношение к Америке резко испортилось в 2003 году, когда была начата вой­на в Ираке, – тоже вопреки крайнему неудовольствию Москвы. Интересно, что был еще один пик недовольства Америкой, связанный со скандалом на зимних Олимпийских играх 2002 года в Солт-Лейк-Сити. Тогда возникли подозрения, что российским фигуристам была намеренно занижена оценка. Хотя повод незначительный, но в восприятии российских граждан все три события оказались в одном ряду. Это наглядные примеры того, как нас «не уважают».

В каком-то смысле можно говорить о том, что отношение к Америке – это отношение к самим себе. Если мы можем доказать себе, что мы в чем-то наравне с Америкой, значит, мы в порядке, а если не можем – значит, не дотягиваем, но сердимся при этом не столько на себя, сколько на Америку. Можно сказать, что Россия меряет себя по Соединенным Штатам. Ругая Америку и попрекая ее за самые разные вещи, мы постоянно ссылаемся на американский опыт. Например, при принятии новых законов часто приходится слышать, что такова мировая практика, в частности американская. Почему-то нам не хватает собственной легитимности – обязательно нужно сослаться на американский опыт; тогда у нас будут основания считать, что закон правильный и хороший. По замечательному выражению российского социолога Алексея Левинсона, Америка – наш «значимый другой», по которому мы «сверяемся».

Мне пришлось как-то читать сопроводительную бумагу к законопроекту о бывших президентах Российской Федерации. В пояснительном тексте прямо говорилось, что когда американские президенты уходят в отставку, они открывают исследовательские центры, библиотеки и прочее и что надо, чтобы и у нас такое было. Потому что у них – так, а значит, у нас не хуже.

Совсем недавно президент Медведев в интервью трем федеральным каналам телевидения отвечал на вопрос о том, почему он решил не баллотироваться на второй срок. Сказав, что он не мог вступить в конкуренцию с Владимиром Путиным, потому что они представляют «одну и ту же политическую силу», Медведев сослался на опыт США. Мол, там тоже представители одной партии – он назвал Барака Обаму и Хиллари Клинтон – не конкурировали, а договорились, кто из них будет баллотироваться. Нарисованная им картина, правда, совсем не соответствует действительности, но характерно само желание сослаться на то, что «они» тоже так делают.

Если вернуться к тому, почему мы меряем себя по США, то кроме двусмысленного отношения к Западу в целом есть и более конкретная, политическая, историческая причина. Речь – о холодной войне. Этот период – время максимальной мощи нашей страны; Советский Союз и США представляли собой «два мира, две системы», которые вели экзистенциальную битву на равных. Но это время, когда «мы» с «ними» были наравне, кончилось с прекращением холодной войны. Мы оказались не на равных. Осталась одна сверхдержава – США, хотя, конечно, сейчас и она не в лучшем виде. Уязвленность от того, что мы слабее, – одна из причин тех непростых чувств, которые вызывает у нас Америка.
США – единственная страна, которая регулярно ввязывается в военные операции на чужой территории. Именно Америка считает для себя возможным единолично решать вопрос о применении военной силы, если с точки зрения американского же правительства подобные методы представляются оправданными. Соединенные Штаты таким образом позволяют себе навязывать остальному миру – иногда с помощью оружия – собственные представления о том, что хорошо, а что плохо.

Французский политический мыслитель Алексис де Токвиль, который в 30-е годы ХIХ века путешествовал по Америке, оставил замечательные и проницательные труды об американском политическом устройстве и обществе. В частности, на него, европейца, произвело сильное впечатление то, что мы называем сегодня гражданским обществом, – его восхищало, как легко люди образуют добровольные независимые объединения для выполнения каких-то совместных задач.

По мнению многих наблюдателей, да и самих американцев, тяга к участию в добровольных объединениях, готовность действовать сообща значительно снизилась. Возникла такая аббревиатура NIMBY (not in my back yard – «только не на моей территории»). То есть, к примеру, я не против того, чтобы помогать больным СПИДом и создавать для них специальные реабилитационные центры, но только не рядом с моим домом. Или я, конечно, «за» расовое равноправие, но своего ребенка постараюсь отдать в частную школу, где будут «хорошие» дети, где он не будет подвергаться дурному влиянию. Социальная солидарность, которой Америка была сильна, постепенно размывается.

Профессионализация политики, превращение ее в дорогостоящий и «технологичный» процесс уже не подразумевает такого интенсивного общественного участия, как прежде. Но это не значит, что общественное участие в политике вообще сошло на нет, и в определенные периоды оно вспыхивает с большой силой. Например, предвыборная кампания Обамы 2008 года продемонстрировала, что и у молодых продвинутых пользователей интернета проснулись те же инстинкты и навыки, которые произвели такое впечатление на де Токвиля почти два века назад. Рядовые американские избиратели были воодушевлены стремлением доказать себе и другим, что Америка может преодолеть расовые предрассудки и выбрать себе чернокожего президента.

В Америке – особенно это заметно по сравнению с Россией – сохраняется изрядное количество идеализма и в представлении о том, что Америка – лучшее место в мире, и в доверии к политикам в убежденности, что мой кандидат в самом деле лучше другого, а от моего голоса действительно что-то зависит. Я оказалась в штате Вирджиния в заключительный период кампании Обамы, и на меня произвело очень сильное впечатление то, с каким же жаром, с какой же страстью люди по собственному желанию вкладывают усилия, деньги, время в то, чтобы посодействовать своему кандидату в избрании. В 2008 году таких людей оказалось огромное множество, людей абсолютно благополучных, которым в собственной – личной и профессиональной – жизни есть, чем себя занять. Это был мощный эмоциональный импульс. Когда припрет, американский идеализм дает о себе знать.

comments powered by Disqus