The Prime Russian Magazine

Экономика позволяет обменивать все что угодно, она безразлична к содержанию, однако на разных этапах, в разных теориях и идеологиях выбирались разные образцы, излюбленные или даже навязчивые объекты. У Маркса были аршины холста и сюртуки — очевидный пример вложенного в них труда и добавленной стоимости. В шеринговой экономике (sharing economy), развившейся в последние годы, но уже не раз похороненной, главным примером и даже фетишем стала электрическая дрель. Рэйчел Ботсман, автор книги «Что мое, то твое: подъем коллаборативного потребления» (What’s Mine Is Yours: The Rise of Collaborative Consumption, 2010), на одной из конференций TED рассказала, что в среднем любая дрель используется 12 – 15 минут за всю свою историю. «Но вам ведь нужна дырка в стене, а не дрель!» И это была не только метафора. Еще в 2007 году Гэри Сидж, основатель платформы Zilog (аренда инструментов), придумал свой бизнес, когда ему действительно понадобилась дрель, — в сети он нашел множество способов ее купить, но не арендовать. С таких же эпизодов начинаются рассказы о других шеринговых платформах, например Snap Goods, Share Some Sugar, Neighborrow, — некоторые из них уже закрылись или перепрофилированы. В какой‑то момент их создателям понадобились вещи на раз, от владения которыми мало проку, например большая стремянка или же, напротив, расходные материалы, которые вечно кончаются, так что они тоже не то чтобы собственность. Зайти к соседям можно за дрелью или спичками, но вряд ли за мебелью, телевизором или обедом.

Многие из первых шеринговых стартапов не выжили, но метафора дрели была подхвачена такими изданиями, как Wired, Time, The Guardian. Даже Airbnb (платформу аренды квартир), чуть ли не главный пример современного шеринга, объясняли дрелью. Похоже, что аудиальная навязчивость этого инструмента (сосед сверлит дырку для себя, но кажется, что обращается он лично к тебе) была перенесена на концептуальный уровень: утомившись от широковещательного воя дрели, соседи наконец‑то смогли вычислить владельца, которому дрель эта большую часть времени совершенно без надобности. Сосед, то есть ближний, — один из главных персонажей любой христианской или постхристианской политэкономии (не зря Адам Смит специально оговаривал, что наши ближние — булочник или мясник — не обязаны кормить нас по доброте душевной). Шеринговая экономика подчеркивает не только внимательность к соседу, но и коммунальность экономического рассудка: мы готовы подумать за соседа, коллективно решить, какая вещь ему в данный момент не нужна и какая принесет большую пользу другому. За идеально гладким нарративом («как сделать так, чтобы все были в выигрыше») просматривается агрессивная составляющая — отобрать у шумного соседа дрель и прочие строительные инструменты и наконец‑то тоже приступить к ремонту, чтобы и он услышал, каково это.

Современная шеринговая экономика кажется слишком уж разношерстной. Основные ее образцы — такие как Airbnb, Uber, Lift, HomeJoy или TaskRabbit — коммерческие платформы с большим финансированием и шлейфом политико-правовых проблем. Речь в этом случае идет о системах максимально гладких трансакций, позволяющих каждый раз создавать эффект взаимодействия peer-to-peer, people-to-people. Ищут через них уже не соседа, у которого можно чем‑то поживиться (если он не против), а обычную коммерческую услугу, которая, однако, предоставляется «независимым подрядчиком» (шофером, если это Uber или Lift, уборщиком в случае HomeJoy или же вообще абстрактным работником, как в TaskRabbit). Но пример дрели интересен для объяснения того, почему все это «шеринг» и что все это значит. Образцовый объект шеринга способен находиться лишь в двух крайних состояниях. Он может быть замкнутым, устойчивым, практически вечным (строительный инструмент, электроприбор, велосипед и т. п.) или, напротив, вечно кончающимся, почти израсходованным (остатки званого ужина, вообще весь класс юзаного, но все еще годного). С одной стороны, к шерингу стремятся объекты замкнутые и неразрушимые, приборы или даже роботы, практически платоновские идеи, грустно простаивающие в углу или на антресолях, а с другой — те, что уже и так одной ногой в могиле, но пока не хотят уходить и просятся к кому‑то на дом. Неразрушимые идеи и мусор —сборная команда для шеринга.

Упоминание «идей» не случайно. Если вернуться чуть назад, к началу и середине 2000‑х годов, расцвету экономики знаний, буму доткомов и его коллапсу, выяснится, что выражение «шеринговая экономика» существовало уже тогда и обозначало скорее ту экономику, которая за счет тотальной дигитализации освободит от дефицита и изменит само представление о товарах и благах. Образцом стали сообщества информационного обмена, коллаборативные платформы — от групп, добровольно помогавших пользователям продуктов Microsoft, до создателей различных версий Linux и «Википедии». Вокруг свободного и бесплатного программного обеспечения сложился комплекс идей, которые сегодня можно рассматривать разве что в модусе ретрофутуризма. Шеринг знаний (в частности, программных продуктов) позволяет обойти большинство проблем обычной товарной экономики и, более того, поменять минусы на плюсы. Например, фрирайдерство (желание проехаться за чужой счет) становится позитивным явлением, поскольку увеличивает сообщество пользователей, размер сети, перестает быть проклятьем, преследовавшим любые коллаборативные модели. Знаменитая трагедия общин в экономике знаний плавно превратилась в «комедию общин» (comedy of commons — термин ввела юрист и экономист Кэрол Роуз еще в 1986 году). Новыми товарами не только можно, но и нужно делиться, поскольку они, считалось, антиконкурентны (anti-rival), подобно языку (которому выгоднее, чтобы на нем говорило больше людей). Бизнес-вариантом этой идеологии стала книга редактора Wired Криса Андерсена «Бесплатно: будущее самой радикальной цены» (Free: The Future of a Radical Price), вышедшая в 2010 году, когда Airbnb была еще микроскопической компанией. Но в определенный момент в этой истории произошел малозаметный перелом, позволивший перенести концепции, аффекты, само воображаемое экономики знаний как экономики шеринга на совершенно новые рынки, в тех условиях, когда дефицит, неэффективность, безработица и простаивание ресурсов стали повседневной реальностью.

Очевидно, что распространение различных форм аренды и шеринга — ­от инструментов до автомобилей и квартир — экономически обосновывалось финансово-ипотечным кризисом 2008 года, результатом которого стал не циклический спад, а экономика, аннулировавшая прежние радужные обещания. Произошел даунгрейд, отобразившийся не только в росте безработицы, но и в резком увеличении неформального сектора. Но вместо того чтобы признать безрадостность нового мира, совсем не дивного, на него спроецировали концепцию шеринга, ставшую идеологией фирм, претендовавших на роль the next big thing. То есть экономика знаний потеряла актуальность, перестала быть горизонтом ближайшего будущего, но ее аппарат был опрокинут на обычную, материальную экономику, для чего понадобились определенные объекты-переводчики, коммуникаторы, позволяющие работать со стандартными экономическими предметами (услугами, товарами, трудом и т. д.) так, словно бы это предметы той свободной, открытой и, главное, бесплатной экономики, в которой давно решены проблемы дефицита, неравенства и коллаборации. Ближе всего к программному обеспечению и прочим нематериально-когнитивным активам оказались неожиданные вещи: с одной стороны, все те же дрели, а с другой — все ненужное и готовое отправиться на помойку. Они стали максимальным приближением к идеальному миру экономики знаний, в котором каждый объект увеличивает свою стоимость в процессе обмена и потребления. Одни вещи почти не уменьшают своей стоимости по причине своей долговечности, тогда как другие точно так же почти не уменьшают ее, поскольку уменьшать уже нечего. Так что если у вас не получилось экономики знаний, шеринг — это second best в том мире, в котором лучшее уже невозможно.

Абсолютно гладкая и позитивная экономика знаний 2000‑х годов не была реализована (и вряд ли будет), но стала интерфейсом, позволяющим справляться с депрессией (во всех смыслах): например, низкую покупательную способность можно представить как желание шерить, а не покупать, — желание экологичное, ориентированное на всеобщее благо и использование простаивающих ресурсов. Поденного рабочего или мальчика на побегушках можно изобразить независимым подрядчиком, который принимает участие в чем‑то действительно новом и важном, а может даже занимается инновациями. Точно так же несложно сделать вид, что даже если никогда не сможешь купить роскошную квартиру или машину, ими можно попользоваться, прочувствовать их, извлечь соответствующий опыт. Вообще, опыт в современной экономике шеринга можно определить как то, что можно получить от вещи, которой не имеешь, — как своеобразное послевкусие исчезающего, мимолетного владения. Нужно пользоваться и наслаждаться, но не использовать до конца, не консумировать, поскольку все это не твое. Недавно открытая платформа Splacer работает по образцу Airbnb, но предлагает не жилые помещения, а площади для хеппенингов, вечеринок, презентаций: на несколько часов можно стать владельцем роскошной резиденции или дизайнерского лофта. Один из пионеров шеринга автомобилей, компания Relay Rides (недавно прошедшая ребрендинг и теперь называющаяся Turo), в своей рекламе позиционирует автомобиль как источник уникального опыта, а не средство передвижения.

Перенос категорий экономики знаний на рутинные экономические трансакции позволил в какой‑то мере сгладить дефицит доверия, ставший результатом финансового кризиса 2008 года. Шеринг в своей наиболее примитивной форме совместного пользования бытовыми удобствами и приборами выглядит как возможность построить систему доверия по кусочкам, маленькими шажками и дозами. Вместо того чтобы встраиваться в гигантские системы доверия (то есть кредитования), можно просто сходить к соседу, обратиться к такому же человеку, как ты сам. То есть доверие можно восстановить, но происходит регресс к дотоварным отношениям одалживания, традиционно существовавшим в небольших общинах. Это экономика своими средствами, без Fannie Mae, больших банков и государства, экономика, занявшаяся самолечением, но, как водится, с сомнительными результатами. Одним из предшественников платформ типа Airbnb или TaskRabbit считался и Craiglist, который также позволял устанавливать связь между спросом и предложением, рассеянным по множеству случайных агентов, каждый из которых действовал на свой страх и риск. Однако наращивание базы клиентов и поставщиков, их сосредоточение тоже порождает проблему доверия, только уже на другом уровне. Экономика последних веков приучила нас к тому, что мы получаем товары и услуги от специализированных компаний (транспортных, гостиничных и т. п.), неважно, частных или государственных. Они контролируют производственную цепочку и дорожат репутацией, тогда как независимый подрядчик ничего никому не гарантирует (а потому не утихают споры о том, как именно Uber должен проверять и контролировать водителей такси, которые формально не его работники). Въезжая в гостиничный номер, общаешься не с владельцем квартиры, а с организацией, иногда очень большой, взаимодействие с которой обеспечивается (по крайней мере в идеале) юридическими нормами. Взаимодействие лицом к лицу с частным квартировладельцем или водителем создает массу непрогнозируемых рисков, которые не грозят самой платформе (поскольку она не владеет мощностями и не нанимает сотрудников). Дело не в том, что частный таксист всегда опаснее официального, риск возникает уже потому, что мы не знаем, опаснее он или нет. Пока эта проблема в какой‑то мере решается эксплуатацией воображаемой экономики знаний, в которой все так или иначе разделают общий этос, дружат в Facebook, имеют общие интересы. Это экономика друзей, которые в то же время — первопроходцы, early adopters, увлеченные новизной своего дела. Airbnb, столкнувшаяся недавно с законодательным кризисом в своем родном городе Сан-Франциско, где собирались ввести ограничения на краткосрочную аренду, заявила о создании клубов своих клиентов (владельцев и арендаторов), которые будут отстаивать идеологию и принципы компании, заниматься лоббированием и фактически играть роль политической силы.

Вопрос в том, может ли такая модель доверия сохраниться после этапа ранней адаптации. Периодически всплывают истории об инцидентах с такси Uber и работниками других сервисов, которые кажутся уже не такими безопасными, поскольку ясно, что при значительном росте числа работников среди них обязательно найдутся ненадежные люди. Возникает странный эффект, который экономисты иногда называют piggy backing: новые компании едут на спине старых, то есть на инертных представлениях потребителей, отдельные из которых все еще могут думать, что, заказывая машину в Uber, они обращаются в официальный таксопарк. Шеринг — сетка воображаемого, натянутая на экономическую реальность, но держится она на реликтовых навыках и ожиданиях. Таким образом, пока на шеринговые платформы работают оба фактора — и новизна, привлекающая адептов, и мимикрия под обычный бизнес.

На проблемы с доверием, вытекающие из увеличения клиентской базы (чем больше людей вовлекается в систему, тем более они случайны друг для друга и тем меньше возможностей для имитации простого человеческого общения), платформы могут ответить увеличением контроля и, в конечном счете, превращением в обычные компании. Для индивидуального работника и клиента это будет означать все большую зависимость от предыстории трансакций (и клиенты, и работники могут выпасть из системы из‑за понижения рейтинга). Абсолютно мягкое и гладкое взаимодействие будет все больше обеспечиваться жесткой системой трекинга, в которой крайне сложно восстановить свою репутацию или начать с нуля. Возможно, что в шеринговой экономике через какое‑то время вообще не будет новичков, ведь ничто не мешает шеринговым платформам обмениваться базами работников и клиентов. Если в кредитной экономике страшно было не иметь кредитной истории (что подозрительнее любого конкретного факта), то в шеринговой еще страшнее не иметь рейтинга, фиксируемого платформами.

Позиция работника, например в TaskRabbit или аналогичных сервисах, определяется тем, что он может находиться в двух состояниях шеринговой экономики, изображать из себя два объекта сразу: и «вечные сущности», которые легко сдать в аренду, ничего не потеряв, и расходуемые материалы, которые от чего‑то остались и уже мало кому нужны. Одним из принципов фабричного производства была необходимость биологического восстановления рабочего, отсюда история регулирования рабочего времени и охраны труда. Но новый работник заманивается тем, что он будет делать то, что ему нравится, или то, что он и так уже делает. Надо заработать, но косвенно, не нанимаясь, а, скорее, сдавая свои силы в аренду, чтобы они каким‑то образом работали сами, без твоего участия. На практике получается, что большинство работников вынуждены охотиться за заказами, жертвуя обедами, выходными и отпусками, но всех этих категорий больше не существует, если ты — нечто неуничтожимое и в то же время уже выброшенное на свалку (в качестве безработного). Современный «многозадачный кролик» представляет собой гибрид электроприбора и вчерашнего обеда, роскошного автомобиля и поношенного платья. Из этой антропологической конфигурации последовательно исключается труд — и на идеологическом уровне (каждый сам себе хозяин, делает что хочет, что нравится), и на практическом — в gigeconomy, экономии мелких халтур, каждый пытается обналичить завалы и заносы собственного пустого времени, которое никогда не становится рабочим, продуктивным. Рабочий график превращается в логистическую задачу коммивояжера, в которой рабочее время уничтожается переключением с одной задачи на другую, бесконечным дроблением.

Теоретик Сианн Нгай доказывала, что одна из базовых эстетических категорий позднего капитализма — это zany, лихорадочная активность того, кто бросается из стороны в сторону, стремясь сделать как можно больше самых разных дел, друг с другом несовместимых. В шеринговой экономике такой zany-работник теряет свои витальность и изобретательность (типичным примером был персонаж Джима Керри в фильме «Кабельщик»): если раньше гипер­активность придавала сил и была внутренним принципом, то теперь она получила внешнее выражение, закрепилась в системе прозрачного, дружелюбного и в то же время жесткого найма, стала рутинной средой. Работник не должен зацикливаться на своих талантах и умениях, компетенция грозит тем, что останешься без работы просто потому, что она сужает горизонт. Скорее, нужно постоянно мутировать в своих собственных навыках, изображать способность к самым разным делам, в том числе странным и необычным, быть перформансистом поневоле.

Шеринговые компании, гибридные структуры, играющие на идеалистическом наследии экономики знаний и одновременно на инерционном доверии к обычным компаниям, подчеркивают, что не владеют производственными мощностями, не нанимают сотрудников. Их дискламации — как у торрент-трекеров, которые тоже не хранят никакого контента, никаких файлов. Это чистые посредники, медиаторы, которые довольны тем, что вроде бы всегда исчезают из взаимодействия, но в то же время утверждаются внутри него как вечный компаньон (например, TaskRabbit запрещает нанимателям выплачивать работникам компенсацию напрямую, в обход системы). Иными словами, все они захватывают не столько даже простаивающие ресурсы или коллективные силы пролетариата, сколько саму функцию коннекции, доступа, которая ранее была распределена и рассеяна. Максимально снижая трансакционные издержки, решая проблему информации, они сосредоточивают в себе не ресурсы и активы, а сам «рынок» — не зря они называют себя не только платформами, но и marketplaces. Считалось, что выделенные локусы рынка, например ярмарки Британии, остались в прошлом, рынок распространился повсюду, проник в любой уголок, он был везде и нигде, но теперь выясняется, что саму эту функцию рынка как рынка отдельные капиталистические компании тоже могут присвоить, захватить, тщательно следя за тем, чтобы она не просочилась за их границы. Раньше, если бы мы указали на биржу или торговый центр и сказали бы, что это и есть «рынок», мы бы совершили ту самую категориальную ошибку, о которой писал философ Гилберт Райл, приводя пример посетителя Оксфорда, который, осмотрев колледжи и библиотеку, восклицает: «Но где же университет?» Сегодня такие компании, как Airbnb и Uber, пытаются не просто захватить часть рынка, а стать самим рынком, сделать так, чтобы подобные указания и вопросы уже не были категориальными ошибками. И если в прошлом отключение от рынка было сложной санкцией (эмбарго или запрет на деятельность), вскоре, возможно, оно будет осуществляться алгоритмически, так что рынок наконец станет автоматическим и саморегулирующимся, отрубая от себя всех тех, кто так или иначе проштрафился.

comments powered by Disqus