The Prime Russian Magazine

Однажды холодной октябрьской ночью в конце 1990‑х годов трое грибников — американских хмонгов 1 — забились к себе в палатку. Чтобы хоть немного согреться, они, дрожа, втащили внутрь свою походную газовую плитку. Уснули, не выключив ее. Она погасла. Наутро все трое были мертвы — угорели. После их смерти место, на котором они разбили лагерь, стало «нехорошим» — там бродили их призраки. А призраки могут и парализовать, отнять способность двигаться или говорить. Грибники-­хмонги ушли оттуда, за ними потянулись и другие.

1

Хмонги — этническая группа, проживающая на территориях Китая, Вьетнама, Лаоса и Таиланда.

Лесная служба США о призраках ничего не знала. Им хотелось как‑то рационализировать этот грибной участок, сделать его доступным для полицейских и спасательных служб, чтобы организаторам грибного сбора было легче взимать плату и следить за соблюдением правил. В начале 1990‑х годов грибники из Юго-Восточной Азии разбивали лагеря где хотели — как и все остальные посетители нацио­нальных заказников. Но белые жаловались, что азиаты оставляют после себя слишком много мусора. Лесная служба откликнулась: перевела грибников на глухое вспомогательное шоссе. Когда случилась эта смерть, грибники стояли лагерями вдоль всей дороги. Но вскоре после нее Лесная служба устроила обширную сеть с пронумерованными местами для стоянок, установила передвижные туалеты и — после многочисленных жалоб — организовала большой резервуар с водой у входа (довольно удаленного) на участок с лагерными стоянками.

Никаких удобств на стоянках не было, но грибники, спасаясь от призраков, быстро устроили свои. Подражая структуре лагерей беженцев в Таиланде, где многие провели больше десяти лет, они разбились на этнические группы: с одной стороны — яо и пожелавшие остаться хмонги, в полумиле от них — лао, дальше — кхмеры, а в уединенной лощине в глубине — немногие белые. Азиаты соорудили конструкции из тонких сосновых шестов и брезента, под ним устанавливали свои палатки, иногда оборудовали их дровяными печками. Как в сельских местностях Юго-Восточной Азии, все пожитки держали на балках, для принятия ванн устраивали особые загончики. В большой палатке по центру лагеря мисками продавали горячий суп фо. Я ела его, слушала музыку и разглядывала предметы материальной культуры, а сама тем временем невольно думала, что нахожусь в горах Юго-Восточной Азии, а не в лесах Орегона.

Представление Лесной службы о пути доступа к лагерям в чрезвычайной ситуации оказалось несостоятельным. Несколько лет спустя кто‑то вызвал спасателей — один грибник оказался серьезно ранен. По правилам, разработанным только для лагеря грибников, требовалось, чтобы скорая помощь дожидалась полицейского эскорта у въезда на территорию лагеря. Неотложка прождала много часов. Когда полиция наконец явилась, раненый умер. Спасение оказалось ограничено не особенностями местности, а дискриминацией.

После этого человека тоже остался опасный призрак, и никто не осмеливался ночевать возле его стоянки, кроме Оскара — белого: он это сделал лишь один раз, пьяный, на спор. Успех Оскара, пережившего эту ночь, подвигнул его на сбор грибов на ближайшей горе — священной для местных индейцев: на ней живут их собственные призраки. Но мои знакомые азиаты к этой горе и близко не подходили. Уж им‑то о призраках все известно.

Центром орегонской торговли грибами мацутакэ в первом десятилетии XXI века было место, не нанесенное ни на одну карту, буквально у черта на рогах. Все в этом бизнесе знали, где оно находится, но представляло оно собой не город и не зону отдыха: официально оно было невидимо. Скупщики разбили несколько палаток на обочине шоссе, и здесь‑то собирались все возвращающиеся вечером из леса грибники, скупщики и полевые агенты, и это место превращалось в театр напряженного оживления и кипучей деятельности. Поскольку точку эту старательно прячут, я решила придумать для нее такое название, что защищало бы личные данные причастных людей, и добавить персонажей из других очагов торговли мацутакэ. Поэтому моя сложносоставная локация будет называться «Открытый Билет, штат Орегон».

На самом деле «открытым билетом» называется практика скупки грибов. По вечерам, вернувшись из леса, грибники продают свой сбор по цене скупщика за фунт, цена регулируется в зависимости от размеров и спелости грибов, их «категории». У большей части диких грибов цена постоянна. Но цены на мацутакэ растут и падают. За один вечер цена может легко измениться на десять долларов за фунт и даже больше. Сезонные колебания цен еще сильнее. Между 2004 и 2008 годами цены менялись от двух до 60 долларов за фунт лучших грибов, и такой разброс — еще пустяк, если сравнить с более ранним временем. «Открытый билет» означает, что грибник может вернуться к скупщику за разницей между первоначальной уплаченной ценой и ценой повыше, предлагаемой в тот же вечер. Скупщики — они зарабатывают комиссионные в зависимости от закупленного веса — часто предлагают такой «билет с открытой датой», чтобы грибники продавали свой сбор в начале вечера, а не ждали, когда цены подымутся. «Открытый билет» — свидетельство негласной власти грибников над условиями сделки. Кроме того, он иллюстрирует стратегии скупщиков, которые все время пытаются вытолкнуть друг друга из этого бизнеса. «Открытый билет» — практика создания и укрепления свободы как для грибников, так и для скупщиков. Неплохое, в общем, название для места, где практикуется такая свобода.

Ибо каждый вечер здесь имеют хождение отнюдь не только грибы и деньги. Грибники, скупщики и полевые агенты вовлечены в драматическое действо этой свободы — как все они по отдельности ее понимают, — и в этом действе они участвуют, поощряя друг друга не только трофеями, то есть деньгами и грибами. Иногда мне и впрямь казалось, что самый важный предмет такого обмена — свобода, а трофеи в виде денег и грибов — дополнения к ней, как бы подтверждения качества исполнения. Речь не о той свободе, какую воображают себе экономисты, употребляющие это понятие в разговорах о закономерностях индивидуального рационального выбора. Дело тут и не в политическом либерализме. Свобода грибника — особенная и не подлежит рационализации: она перформативна, общественна, бурлива. Есть в ней что‑то общее с необузданной космополитичностью самого этого места: свобода произрастает из неограниченного взаимодействия культур, в котором всегда есть возможность для конфликта и недопонимания. Мне кажется, существует она лишь в своем отношении к призракам. Свобода — договор с призраками в населенном ими пейзаже: она их не изгоняет, но дает силы выжить и лихо договориться с духами.

В Открытом Билете духов много: это не только «зеленые» призраки грибников, погибших до срока, или индейские общины, выселенные законами и армией США, или пни громадных деревьев, поваленных безрассудными лесорубами, которых уже никогда не восстановить, или неотступные воспоминания о войне, что не угаснут, похоже, никогда, но и призрачные проявления различных форм власти, удерживаемой в неопределенности, что вмешивается в повседневную работу: сбор грибов и скупку. Некоторые виды власти здесь есть, но их как бы и нет; такая призрачность и есть начальная точка понимания этого воплощения свободы, состоящего из множества культурных слоев. Вот эти отсутствия, составляющие Открытый Билет, мы и рассмотрим.

Открытый Билет — отнюдь не средоточие власти, это город наоборот. В нем нет общественного порядка. Как выразился один грибник-лао по имени Сен: «Будды здесь нет». Грибники эгоистичны и жадны, сказал он, и ему не терпится вернуться к храму, где все устроено как полагается. Меж тем кхмерская девочка-подросток Дара пояснила, что это единственное место, где она может расти так, чтобы ей не угрожало насилие банд. А вот Тон — член (бывший?) такой банды; мне кажется, он здесь скрывается от ордера на арест. Открытый Билет — мешанина подобных побегов из города. Белые ветераны Вьетнама рассказывали мне, что им хотелось быть подальше от толпы: в толпе у них случались военные флешбэки и неконтролируемые панические приступы. Хмонги и яо говорили, что разочарованы в Америке: она им обещала волю, а вместо этого засунула в крохотные городские квартирки; лишь в горах они способны отыскать ту свободу, которую помнили по жизни в Юго-Восточной Азии. Яо в особенности надеялись вернуть себе памятную сельскую жизнь в лесах, где растут мацутакэ. Сбор этих грибов — время, когда они видятся с разъехавшимися в разные стороны друзьями и неподвластны узам своих многолюдных семей.

Сбор мацутакэ — не городское занятие, хотя город в нем смутно маячит. Кроме того, сбор — не труд и даже не «работа». Грибник-лао по имени Сай объяснил, что «работа» означает послушание начальнику: делаешь то, что тебе велят. А сбор грибов, напротив, — «поиск». Ищешь свою удачу, а не выполняешь работу. Когда белая владелица лагерной стоянки, сочувственно относящаяся к грибникам, говорила мне о том, что грибники заслуживают лучшей доли, поскольку так много трудятся: встают с зарей, ни солнце, ни снегопад для них не преграда, — что‑то в ее словах не давало мне покоя. Я ни разу не слышала, чтобы сами грибники об этом заговаривали. Ни один не воображал, что деньги, полученные ими за собранные мацутакэ, — вознаграждение за их труд. Даже когда Най Тон сидела с внуками, это больше походило на работу, чем сбор грибов.

Белый полевой агент Том, несколько лет собиравший грибы, выразился об отказе от работы очень ясно. Поначалу он вкалывал на крупную лесную компанию, но однажды сложил всю свою оснастку в шкафчик, вышел из раздевалки и даже не оглянулся. Семью свою он переселил в леса и зарабатывал тем, что ему давала земля. Искал шишки для семенной компании и промышлял бобров на мех. Собирал всевозможные грибы — не для еды, а на продажу, а потом применил свои навыки в скупке. Том рассказывал мне, как либералы погубили американское общество: теперь мужчины уже не умеют быть мужчинами. Лучший ответ на все это — отвергнуть все, что для либералов представляет собой «стандартный найм».

Том очень обстоятельно объяснял мне, что скупщики, с которыми он работает, — не наемные сотрудники, а независимые предприниматели. Хоть он и дает им каждые день крупные суммы налички на покупку грибов, продавать они могут любому полевому агенту, и мне известно, что они так и поступают. К тому же все сделки — за наличный расчет, никаких контрактов не заключается, поэтому если скупщик решит вдруг удрать с полученной наличкой, Том ничего с этим поделать не сможет. (Как ни удивительно, сбежавшие скупщики частенько возвращаются, чтобы договориться с каким‑нибудь другим полевым агентом.) Но весы, которые он выдает скупщикам для взвешивания грибов, принадлежат ему, подчеркивает он, и если их украдут, он может обратиться в полицию. Он рассказывает об одном недавнем скупщике, который скрылся с несколькими тысячами долларов, но совершил ошибку, заодно прихватив и весы. Том проехал по дороге, которой гипотетически мог удрать скупщик, и, разумеется, весы у обочины тот бросил. Наличку Том, конечно, не вернул, но таковы риски независимого предпринимательства.

В свое отвержение труда в привычном понимании грибники привносят множество черт различных культурных наследий. Безумный Джим сбором мацутакэ отдает дань памяти своим индейским предкам. Проработав много где и кем, он устроился барменом на побережье. Как‑то раз к нему в бар зашла индеанка со стодолларовой купюрой; удивившись, он спросил, где она столько заработала. «Грибы собирала», — ответила женщина. Джим уехал с побережья на следующий же день. Научиться собирать грибы ему было нелегко: он ползал по кустам, ходил по следам животных. Теперь умеет распознавать холмы, где глубоко в песке прячутся мацутакэ. Умеет рыться среди спутанных корней рододендрона в горах. К работе на зарплату он так никогда и не вернулся.

Сбор мацутакэ — не труд, но призрак труда над этим занятием витает. Как и призрак собственности: сборщики мацутакэ ведут себя так, словно лес — общинная земля. Официально же это не так. В основном здешние леса — национальный заказник, к которому примыкают частные владения, и вся эта территория полностью под охраной штата. Но грибники всеми силами стараются не замечать вопросов собственности. Белых грибников федеральная собственность раздражает особенно, и они стараются бороться с ограничениями по ее использованию. Грибники-­азиаты, как правило, к правительству относятся с большей теплотой — выражают пожелания, чтобы оно делало для них больше. В отличие от белых, большинство из которых гордятся тем, что они собирают грибы без разрешения, азиаты, как правило, регистрируются в Лесной службе и получают лицензии на сбор. Однако из‑за того что правоохранительные органы склонны особо привлекать азиатов к ответу за всевозможные нарушения даже без улик (как выразился один скупщик-кхмер, «за езду, будучи азиатом»), оставаться в рамках законности, похоже, имеет все меньше смысла. Немногие и остаются.

На этих обширных угодьях часто не бывает пограничных отметок, и потому придерживаться выделенных зон сбора грибов затруднительно, как я поняла по собственному опыту. Однажды шериф погнался за моей машиной, чтобы оштрафовать меня, когда я возвращалась с грибами. Карты я читать люблю и умею, но не смогла определить, в разрешенной зоне я их собирала или нет. Однако в тот раз мне повезло: я оказалась на самой границе. Но граница никак не была отмечена. А однажды я несколько дней умоляла одну семью лао взять меня с собой — и они наконец согласились, но при условии, что машину буду вести я. Мы много часов пробирались по неразмеченным лесным дорогам, и вот мне сказали, что мы приехали на место. Когда я поставила машину, меня спросили, почему я не стараюсь ее спрятать. И только теперь я сообразила, что мы наверняка оказались на каком‑нибудь запрещенном участке.

Штрафы высоки. Когда я занималась своими изысканиями, штраф за сбор грибов в национальном парке составлял две тысячи долларов при первом нарушении. Но в полевых условиях законность поддерживать непросто — дорог и троп тут много. Весь национальный заказник иссечен заброшенными лесоповальными путями, поэтому грибники вольно перемещаются по довольно обширным чащам. Кроме того, молодые люди не прочь отправиться в многомильный поход и поискать самые отдаленные грибные места — то ли на запретных землях, то ли нет. Когда грибы добираются до покупателя, об этом уже никто не спрашивает.

Но не оксюморон ли словосочетание «общественная собственность»? Лесной службе, само собой, в наше время с этим понятием трудно. Законодательство требует, чтобы леса прореживались для защиты от пожара на площади в квадратную милю вокруг частных владений. А для этого нужно много общественных средств, идущих на сохранение редкой частной собственности. Меж тем прореживанием этим занимаются частные лесные компании, тем самым дополнительно наживаясь на общественных лесах. И хотя лесоповал в заказниках разрешен, собирать грибы там нельзя, и вот почему: никто еще не нашел средств для оценки воздействия этого занятия на окружающую среду. Разобраться, в каких местах им не разрешают собирать грибы, грибникам нелегко — но не им одним. А различие между этими видами затруднений также вполне познавательно. От Лесной службы требуют защищать собственность, даже ценой общественных интересов. Грибники, бродя по общественным лесам под угрозой изгнания, всеми силами стараются определять эту собственность как можно смутнее.

Свобода / призраки: две стороны одного опыта. Наколдовывающая будущее, полное прошлым, эта осаждаемая призраками свобода — способ и двигаться дальше, и помнить. В горячке сбора грибов разделение между личностями и предметами, столь дорогое для промышленного производства, становится невозможным. Грибы — все еще не отчужденный товар: они суть имущество свободы грибника. Однако подобное положение существует лишь потому, что в таком странном виде коммерции закрепился этот двусторонний опыт. Скупщики переводят трофеи свободы в торговлю посредством драматического спектакля — «конкуренции свободного рынка». Эта рыночная свобода перетекает в вольный хаос, а оттого концентрированные власть, труд, собственность и отчуждение подвешены в неопределенности, и неопределенность эта видится крепкой и действенной.

Как только открываются палатки, вспыхивает конкуренция. Полевые агенты призывают своих скупщиков предлагать начальную цену в 12, а то и в 15 долларов, если договорились о десяти. Скупщики вольны докладывать о том, что происходит в скупочных палатках. Приходят грибники, интересуются ценами. Но цена — секрет, если ты не регулярный продавец, либо давай показывай свои грибы. Другие скупщики засылают друзей, замаскированных под грибников, разведать почем, поэтому кому попало сообщать ее не станешь. Затем, когда скупщик желает поднять цену, чтобы обойти конкурентов, он или она, по идее, должен вызвать полевого агента. Если же этого не происходит, скупщику придется платить разницу в цене из своих комиссионных — но и такую тактику многие все равно готовы применять. Довольно скоро между грибниками, скупщиками и полевыми агентами рикошетами летают телефонные звонки.

«Вообразите, каково было до мобильных телефонов!» — пускается в воспоминания один полевой агент. Все выстраивались в очереди к двум кабинкам телефонов-автоматов, стараясь пробиться по мере того, как цены менялись. И даже теперь каждый полевой агент озирает происходящее, как генерал — старомодное поле битвы, и телефон его, как рация, постоянно прижат к уху. Агент рассылает лазутчиков. Реагировать он должен быстро. Если подымет цену в нужный момент, его скупщикам достанутся лучшие грибы. А еще лучше, если он вынудит конкурента чересчур задрать цену, отчего он закупит слишком много грибов и, если все будет разыграно как по нотам, на несколько дней закроется. Тут есть разные уловки. Если цена достигает пиковой, скупщик может убедить своих сборщиков взять его грибы и продать другим скупщикам: деньги лучше грибов. Тогда грубо хохотать над ним будут еще несколько дней, настанет еще один раунд обзывательств друг друга лжецами — но все равно из бизнеса никто не вылетит, как бы кто ни старался. Это театр конкуренции, а не деловая необходимость. Весь смысл тут в драме.

Допустим, уже стемнело, и грибники выстроились продавать у палатки скупщика. Скупщика они себе выбрали не из‑за цен, которые он предлагает, а потому что знают, что он умело сортирует грибы. Сортировка тут так же важна, как основные цены: скупщик присваивает каждому грибу категорию, а от нее зависит цена. Сортировка — целое искусство! Это завораживающий скоростной танец рук — ноги при этом остаются совершенно неподвижными. У белых сортировка выглядит как жонглирование; у женщин лао (тоже чемпионов скупки) процедура напоминает королевский танец лао. Хорошему сортировщику о грибах становится известно многое с одного касания. Мацутакэ с личинками насекомых испортят всю партию, не успеет та прибыть в Японию, и потому важно, чтобы скупщик от таких отказывался. Но лишь неопытный скупщик станет резать грибы в поисках личинок. Хорошие скупщики знают это на ощупь. Кроме того, по запаху они определяют, откуда этот гриб — под каким деревом вырос, с какого он участка, какие растения его окружали — например, рододендроны, — все это влияет на размеры и форму гриба. Многим нравится наблюдать, как сортирует грибы хороший скупщик. Это бесплатное зрелище, праздник ловкости. Иногда грибники фотографируют сортировку. Иногда они еще и снимают свою добычу — или же деньги, особенно если им платят стодолларовыми купюрами. Таковы трофеи их охоты.

…Известно, что иногда грибники выжидают — сидят со своими грибами в пикапах, потому что им не нравятся ничьи цены. Но продать добычу они должны в этот же вечер — оставить грибы себе они не могут. Выжидание тоже входит в спектакль свободы: свободы искать там, где пожелаешь, где условности, труд и собственность держатся на расстоянии вытянутой руки, свободы нести свои грибы любому скупщику, а для скупщиков — любому агенту, свободы вытолкнуть других скупщиков из бизнеса, свободы огрести — или потерять — все.

Однажды я рассказывала одному экономисту об этой грибной бирже, и он страшно возбудился — сказал мне, что это истинная и основная форма капитализма, не загрязненная властными интересами и неравенством. Таков подлинный капитализм, сказал он, где поле для игры — ровное, каким оно и должно быть. Но капитализм ли — сбор грибов и продажа их в Открытом Билете? Загвоздка в том, что здесь нет капитала. Из рук в руки переходит много денег, но все они ускользают, капиталовложений из них никогда не образуется. Накопление происходит только ниже по течению — в Ванкувере, Токио и Кобэ, где экспортеры и импортеры пользуются торговлей мацутакэ для укрепления своих фирм. Грибы из Открытого Билета вливаются там в потоки капитала, но сами добываются отнюдь не капиталистической формацией.

Но там же действуют «механизмы рынка», разве нет? Весь смысл конкурентных рынков, если верить экономистам, в том, чтобы снижать цены, вынуждая поставщиков добывать товар наиболее эффективно. Однако скупочная конкуренция в Открытом Билете явно имеет своей целью поднятие цен. Так утверждают все: грибники, скупщики, оптовики. Смысл игр с ценами в том, чтобы посмотреть, можно ли вздуть цену так, чтобы всем в Открытом Билете стало хорошо. Многие считают, что в Японии не иссякает источник денег, и цель этого театра конкуренции — вынудить трубы распахнуться так, чтобы в Открытый Билет эти деньги потекли рекой. Старожилы вспоминают 1993 год, когда цена мацутакэ в Открытом Билете кратко выросла до 600 долларов за фунт — на руки грибнику. Тогда нужно было лишь найти один крупный гриб — и 300 долларов у тебя в руках! Но даже после того всплеска, говорят, в 1990‑е годы один грибник мог за день заработать несколько тысяч долларов. Как же снова открыть доступ к этому денежному потоку? Скупщики и оптовики Открытого Билета делают ставки на конкуренцию в повышении цен.

Мне кажется, что процветанию подобного комплекта требований способствуют два структурных обстоятельства. Во-первых, американские предприниматели по умолчанию ожидают, что правительство США станет применять ради них силовое давление: если только они станут разыгрывать «конкуренцию», правительство будет выкручивать руки своим иностранным деловым партнерам, чтобы американским компаниям доставались желаемые цены и доли рынка. Торговля грибами мацутакэ в Открытом Билете слишком ничтожна и незаметна, чтобы правительство уделяло ей внимание. Но все равно нация ждет, чтобы скупщики и оптовики играли в конкуренцию для того, чтобы японцы предлагали им цены получше. Надо вести себя должным образом «по‑американски» — и преуспеешь. Вот на что они рассчитывают.

Во-вторых, японские торговцы вполне готовы мириться с такими проявлениями как признаками того, что упомянутый мною выше импортер назвал «американской психологией». Японские торговцы рассчитывают взаимодействовать со всяческими ее странными особенностями, а то или иное проявление, которое приносит им товар, следует поощрять. Потом уже экспортеры и импортеры могут переводить экзотические продукты американской свободы в японский реестр — а через реестр и в накопление.

Так что же такое эта «американская психология»? В Открытом Билете слишком много людей и историй, чтобы можно было докопаться до какой‑то связности, посредством которой мы обычно воображаем себе «культуру». Тут для нас полезнее будет концепция ассамбляжа — мешанины способов бытования. В ассамбляже друг с другом сцепляются различные траектории, но правит бал неопределенность. Чтобы разобраться в ассамбляже, следует распутать его узлы. Театр свободы Открытого Билета требует отслеживания всех историй, выходящих далеко за границы Орегона, но лишь они покажут, как могла возникнуть мешанина Открытого Билета.

comments powered by Disqus