The Prime Russian Magazine

I

Праздник следовал за праздником на Руси в конце месяца, называвшегося кветень, или цветень (по‑теперешнему — апрель). Выделялся среди праздников день Георгия Победоносца, Егорьев день (23 апреля). Неделю спустя было уже первое мая, день пророка Иеремии, по‑русски попросту — Еремея-запрягальника. Между ними таилось и для знающих красовалось 27 апреля, день апостола Симона Зилота (ревнителя), день, когда земля — именинница. По-новому это 10 мая, так что, выходит, День Победы празднуется накануне дня, когда Древняя, она же Святая, Русь праздновала именины матери-земли. Таковы таинственные пути истории, за тысячелетия предусматривающей, когда что праздновать и что оплакивать. Еще точнее выразился Константин Случевский:

 

О нет! Не кончено творенье!

Бог продолжает создавать,

И, чтобы мир был необъятней,

Он научил — не забывать.

 

Особенность этих цветенских, апрельских, праздников, переходящих в майские, в том, что это праздники трудовые. Даже Егорьев день, когда впервые выгоняют скотину на пастбище, требует работы. Егорий, он же Георгий, не только Победоносец, он земледелец. По Библии, Иеремия — пророк, оплакивающий разорение Иерусалима, а по‑народному он Еремей-запрягальник, в его день пора начинать пахоту, и Мамин-Сибиряк в очерке «Бойцы» описывает, как на реке Чусовой задержался ледоход и артель бурлаков грозит «выворотиться», то есть бросить будущий грошовый заработок ради своей пашни, которая не ждет.

Но у именин земли своя особенность. В этот день пахать как раз не полагается, грех пахать, как сказано у Даля в «Пословицах русского народа», и приходится обратиться к древнейшим источникам, чтобы найти объяснение этому запрету, коренящемуся в давнем прошлом. Так, в индийских законах Ману сказано: «Земледелие добродетельно — так думают многие, но такой образ жизни порицается благочестивыми, ибо дерево с железным наконечником ранит землю и существа, живущие в земле». Вспоминается рассказ русского переселенца, начавшего честь по чести пахать свой новый надел в Сибири. К нему пришли представители местного коренного народа (вероятно, якуты или буряты) и настоятельно просили не ранить землю. «Земля‑то изболит, — говорили они, — траву родить не будет, а чем тогда скот кормить?» Пахарь продолжал делать свое дело, но, проснувшись на рассвете, увидел перед собой прежнюю зеленую поляну. «Ну, нашаманили», — подумал пахарь, но все оказалось проще: за ночь ревнители земли уложили по‑прежнему дерн, перевернутый плугом.

Если обратиться к самым истокам человеческого рода, выяснится, что первое убийство совершил именно земледелец Каин, привыкший ранить землю. Каин убивает своего брата Авеля, кроткого скотовода, который приносит Богу жертву «от первородного стада своего и от тука их» (Быт. 4:4), а Каин приносит Богу жертву от плодов земли, но Бог принял жертву Авеля, «а на Каина и на дар его не призрел» (Быт. 4:5). И тогда Каин из ревности к Богу восстал на Авеля и убил его (не тем ли орудием, которым ранил землю?). И Бог осуждает Каина во имя земли: «И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей» (Быт. 4:11). Но при этом Бог налагает на Каина знамение, «чтобы никто, встретившись с ним, не убил его» (Быт. 4:15). К тому же Каин строит первый на земле город, его потомки начинают играть на гуслях и свирели, а также ковать орудия из меди и железа. Иными словами, то, что принято называть культурой и цивилизацией, идет не от Авеля, а от его убийцы Каина, и приходится предположить: культура и цивилизация сами по себе не безгрешны, и недаром им во все времена сопутствовало кровопролитие.

Впрочем, тут есть еще одно действующее лицо: земля, на которую ссылается сам Бог. Каин проклят от земли, но не отвергнут ею. Обреченный быть изгнанником и скитальцем на земле, он строит город, из чего не следует, что города угодны земле. Но земля не просто остается у истоков истории, она участвует в истории, постоянно напоминая о себе неожиданным, не всегда понятным образом, позволяет себя возделывать, но иногда приносит при этом плоды, от которых Бог отворачивается, как при жертвоприношении Каина, напоминая: «Если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит» (Быт. 4:7).

II

Французская писательница Симона Вейль предполагала: «У разных народов (Индии, Египта, Китая, Греции) были, возможно, Священные Писания, являющиеся откровением в той же мере, что и иудео-христианские Писания». В книге Бытия земля, сотворенная Богом, сама участвует в сотворении мира: «И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так» (Быт. 1:24). И человека Бог создает из праха земного, то есть из той же земли (Быт. 2:7). Согласно «Теогонии» Гесиода, Гея-земля, выделившаяся из Хаоса, порождает Урана-небо, титанов и титанид. Ее сын Антей был непобедим, пока черпал силу от прикосновения к матери-земле, и Геракл победил его, лишь оторвав от земли. Эллинское почитание земли запечатлено Шиллером в балладе «Элевсинский праздник» и воссоздано в переводе Жуковского:

 

Чтоб из низости душою

Мог подняться человек,

С древней матерью-землею

Он вступи в союз навек.

 

Эти строки цитирует в романе Достоевского Дмитрий Карамазов, которому предстоит пойти на каторгу по ложному обвинению в отцеубийстве. И тут же он обращается с неразрешимыми вопросами к той же матери-земле: «Но только вот в чем дело, как я вступлю в союз с землею навек? Я не целую землю, не взрезаю ей грудь, что ж мне мужиком сделаться аль пастушком? Я иду и не знаю: в вонь ли я попал и позор, или в свет и радость. Вот ведь где беда, ибо все на свете загадка!».

История России — не что иное, как попытка разрешить эту загадку. Другому герою Достоевского Родиону Раскольникову падшая женщина Соня Мармеладова советует сделать то, на что не решается Иван Карамазов: «Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны и скажи всем, вслух: „Я убил!“ Тогда Бог опять тебе жизни пошлет». И Раскольников, действительно совершивший убийство, перед тем как явиться с повинной, буквально выполняет ее наставление: «Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз.

— Ишь нахлестался! — заметил подле него один парень.

Раздался смех».

Этот смех и есть настоящее наказание за преступление, совершенное Раскольниковым. Достоевский вряд ли подозревал, чем обернется через сто с лишним лет площадная насмешка над его героем: «Это он в Иерусалим идет, братцы, с детьми, с родиной прощается». Раскольников — духовный предок нынешних молодых людей, отправляющихся в ИГ. Кстати, и вдохновляется он при этом превратно понятым исламом: «О, как я понимаю „пророка“, с саблей на коне: велит Аллах, и повинуйся дрожащая тварь! Прав, прав „пророк“, когда ставит где‑нибудь поперек улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже и объясниться». В сущности, и спасается‑то Раскольников только тем, что целует грязную, но родную землю и она удерживает его от худшего преступления.

А кто такая родная земля, открывается в романе Достоевского «Бесы», и возвещает это хромоножка Марья Тимофеевна, которой самой предстоит быть зарезанной, принесенной в жертву: «А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: „Богородица, что есть, как мнишь?“ — „Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого“. — „Так, говорит, Богородица — великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть, а как напоишь слезами своими землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество“».

Пророчество, как всегда на Руси, не только о будущем, но и о прошлом, без которого нет будущего. В пантеоне богов, установленном князем Владимиром в Киеве, а потом разрушенном им же после крещения, не было матери сырой земли, так как она и без того преобладала в дохристианской религии Руси. Зато другие языческие боги были ниспровергнуты, а она осталась, как писал Бердяев: «Церковь христианская приняла в себя всю великую правду язычества — землю и реалистическое чувство земли». И Бердяев добавляет: «Для церковно-христианского возрождения необходимо возвращение к старой истине язычества, к реализму матери-земли».

III

Главная особенность Древней, или Святой, Руси, точнее говоря, ее святость — в полном, почти буквальном отождествлении государства и земли. Это трагически подтверждается «Словом о погибели русской земли» (XIII век), малым русским Апокалипсисом. А в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона (XI век) о князе Владимире сказано: «И единодержец быв земли своей». Органическое, телесное единство государя и земли воспето словами вещего Бояна, приводимыми в «Слове о полку Игореве»: «Тяжко тебе, голова без плеч, худо тебе, тело без головы». «Так и русской земле без Игоря», — добавляет безымянный автор поэмы. И сразу же земля соотносится с Богородицей: «Игорь едет по Боричеву, ко Святой Богородице Пирогощей» (Пирогощая от слова «пирг» — башня. Вероятно, Башенная икона в церкви Успения в Киеве на Подоле). Венчание на царство на Руси изначально означало венчание с землей. Именно в этом смысле ответил Николай II на вопрос переписи 1897 года, когда написал, что он «хозяин земли русской». По старинной традиции слово «хозяин» означало не «владелец» и не «распорядитель», а «супруг». В этом смысле отречение царя от престола приравнивалось бы к разводу, если бы такой развод был возможен, но поскольку такая возможность оставалась сомнительной даже для ее инициаторов, последовало цареубийство, обернувшееся для русской земли вдовством, что продолжает смутно ощущаться, а где смутное, там призрак и угроза смуты. «Нет хозяина», — говорят с тех пор в России и продолжают так говорить, хотя появились хозяева, не являющиеся хозяевами.

Супружеские узы государя с государством знакомы не только Святой Руси. Прежде всего поэт, но также проницательный политик Федор Иванович Тютчев писал:

 

Дож Венеции свободной

Средь лазоревых зыбей,

Как жених порфирородный,

Достославно, всенародно

Обручался ежегодно

С Адриатикой своей.

 

Но история показала: обручение с морем — не то же самое, что обручение с землей. Море толкает к экспансии, к агрессии, возводя пиратство в политический принцип, и в конце концов оборачивается против того, кому этот принцип навязало. Море есть отрицание твердой почвы. Уже в XVIII веке английский поэт Александр Поуп писал:

 

Коварства и тщеславия оплот,

Венеция возникла из болот.

 

(Перевод мой. — В. М.)

Тютчев так заканчивает стихотворение и краткую историю Венеции:

 

А теперь?

В волнах забвенья

Сколько брошенных колец!

Миновали поколенья, —

Эти кольца обрученья,

Эти кольца стали звенья

Тяжкой цепи наконец.

А в XX веке Адриатика коварных венецианских дожей обернулась атлантизмом, размывающим Европу, Америку и утопию земного шара (земной шар — антипод матери сырой земли).

Но и под натиском атлантической стихии с ее реформами и с навязчивыми имперскими-империалистическими амбициями земля оставалась землей, по крайней мере как русская земля. В 1882 году Глеб Иванович Успенский выпустил книгу под названием «Власть земли». В этой книге земля — поистине именинница, хотя именины ее невеселые. Глеб Успенский предостерегает от изощренных аналитических толкований, уводящих от прямого смысла книги: «Земля, о неограниченной, могущественной власти которой над народом идет речь, есть не какая‑нибудь аллегорическая или отвлеченная, иносказательная земля, а именно та самая земля, которую вы принесли с улицы на своих калошах в виде грязи, — та самая, которая лежит в горшках ваших цветов, черная, сырая, — словом, земля самая обыкновенная, натуральная земля». Отношение к этой земле, умение расслышать, что она требует, подсказывает и приказывает, составляет глубинную суть русской истории: «Оторвите крестьянина от земли, от тех забот, которые она налагает на него, от тех интересов, которыми она волнует крестьянина, добейтесь, чтоб он забыл „крестьянство“, — и нет этого народа, нет народного миросозерцания, нет тепла, которое идет от него». Не приходится возражать против того, что нет тепла; его отсутствие — главное, что извращает и обесценивает нашу жизнь. Но пока нам этого тепла не хватает, нельзя согласиться с тем, что нет этого народа, то есть нет нас. Иначе бы мы удовольствовались центральным отоплением.

Об этом задумывался П. А. Столыпин, и трудно с ним не согласиться: «…Правительство желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода». Так он говорил в Государственной думе 10 мая 1907 года.

Как будто программа Столыпина в принципе противоречит программе коллективизации, однако между этими двумя программами общего больше, чем кажется на первый взгляд. Обе они строятся на чисто рациональной, рационалистической основе, а в жизни земли далеко не все рационально. Столыпин должен был учитывать: с появлением богатого, достаточного крестьянина появится множество не то что недостаточных, а просто разоренных, обездоленных крестьян, убежденных в том, что с ними поступили несправедливо, нарушили народную правду, присущую матери-земле. Так реформа Столыпина столкнулась с властью земли. Глеб Успенский писал: «Непонятный, запутанный текст „Апокалипсиса“, который с такой охотой читают деревенские грамотные люди, в толкованиях этих последних получает совершенно неожиданно самый ясный смысл, потому что оказывается написанным насчет того, что земли будет вволю». Столыпинская реформа была воспринята народом не как наделение землей, а как изъятие земли, которой должно быть вволю (слово «воля» здесь чрезвычайно уместно: не свобода, а воля). Земля не просто должна была принадлежать народу, сам народ был земля. Русский философ Федор Августович Степун так и писал уже в XX веке: «…русский дореволюционный, главным образом крестьянский народ — это еще земля». Таким образом, земля изымалась у земли. Вот в чем совпадение столыпинской реформы с коллективизацией. Если вернуться к Апокалипсису, земля на стороне жены, облеченной в солнце: «Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей» (Откр. 12:16). Так у истоков истории «земля отверзла уста свои», чтобы принять кровь Авеля (Быт. 4:11).

Кровопролитная история русского XX века — это столкновение советской власти с властью земли. Нельзя сказать, что власть земли победила в этом столкновении, но и побеждена она быть не может. Коллективизация оторвала от земли миллионы людей и направила их в города, чтобы произвести индустриализацию. Эти миллионы так и остались в двух или трех городах, когда постиндустриальная цивилизация уже не нуждается в миллионах рабочих рук. Искусственно создаваемые рабочие места — лишь замаскированные пособия по безработице, подтверждающие, что общество потребления — очередная разрушительная утопия. А между тем из окон поездов и самолетов видна бескрайняя земля, томящаяся в запустении, уникальный ресурс русского человека, и эта земля согласна принадлежать лишь тому, кто сам ей принадлежит. Бессмысленно обрабатывать землю, не понимая, что это она обрабатывает, одаривает нас, как в «Сонетах к Орфею» Рильке, прикоснувшегося к русской земле:

 

Сколько бы крестьянин ни трудился,

Чтобы хлеб на ниве уродился,

Труд еще не все. Земля дарит.

 

(Перевод мой. — В. М.)

comments powered by Disqus