The Prime Russian Magazine

Учитывая огромный экономический потенциал Ирана, энергию, динамизм и способности его народа, прогнозы на будущее вполне благоприятны.

Я бывал там два раза, и мне доставляло большое удовольствие общаться с этими людьми. В Иране
живут не только персы. Пятая часть населения – азербайджанцы, а они, сами знаете, предприимчивый народ. Я помню, что разговаривал как-то в Тегеране с заместителем министра иностранных дел и так осторожно его спросил: «Если вы считаете, что есть единый народ, как же в него могут входить люди, которые не говорят на персидском языке?» Так вот, заместитель министра иностранных дел сказал мне, что язык не имеет значения: «Для нас главное, что есть одна нация – мусульманская. Для настоящего мусульманина нет никакой разницы – арабская ли национальность, туркменская, и так далее». Еще я разговаривал с местными азербайджанцами и спросил их, как они сами себя называют. Они ответили: «Турки», но с ударением на последний слог. И тут же добавили: «Но мы считаем себя такими же иранцами, как и те, кто говорит на фарси».

Тем не менее иранская нация, безусловно, есть, она многонациональна – состоит из персов, азербайджанцев, курдов и других. И, хотя это разные языковые группы, но чувство иранского патриотизма существует. Более того, они все гордятся своими древними временами, когда про арабов никто вообще не слышал и не было никакого ислама и никакого пророка. Но была великая персидская империя, Кир и Персеполь. Арабы Иран покорили, но не «арабизировали», а только исламизировали. С тех пор персы признают арабский язык как язык пророка Мухаммада, но арабов презирают. Ничего удивительного в этом нет: арабы их когда-то завоевали, но так и не смогли навязать им свой язык и свою культуру.

Более того, во всей Средней Азии, на Ближнем Востоке, всюду, именно язык фарси является языком культуры, литературы и искусства. Все древние поэты, начиная с Омара Хайяма, писали исключительно на фарси. Когда я бывал в нашей Средней Азии, скажем, в Узбекистане, мне говорили, что в прежние времена в культурных, интеллигентных семьях считалось, что нужно говорить на фарси. Примерно так, как наше дворянство изъяснялось исключительно на французском языке. То есть на бытовые темы в этих семьях говорили на тюркском (узбекском), но знание фарси считалось обязательным. Все слова в фарси, которые касаются политики, религии, социальных и научных проблем, – арабского корня. Они чуть-чуть изменены и на другой лад произносятся, но происхождение их, безусловно, арабское.

Я не вижу ничего хорошего для Ирана в ближайшем времени потому, что тот режим, который там сейчас существует, завел Иран в тупик, и я не исключаю того, что будет война. Но в дальней перспективе я вижу будущее страны в светлых тонах, потому что иранцы – действительно талантливый, добрый, великий народ.

К современному бытовому устройству общества иранская молодежь приспосабливается прекрасно: они адаптировались к интернету и мобильной связи, многие знают английский язык. Другое дело, что после исламской революции им навязали такие средневековые нормы, от которых все уже давно отошли. Я помню, что как-то разговаривал с молодыми людьми в Тегеране, выяснял, на что они жалуются. Они жалуются в первую очередь на безработицу и отсутствие квартир: молодой парень не может жениться, пока у него нет квартиры, а заработать на нее очень трудно. Он не может жениться, а значит, ему вообще жить очень трудно, потому что там не так, как у нас, – с девушкой на улице и дискотеке не познакомишься. Более того, были введены очень жесткие порядки – со временем, конечно, они смягчились, но еще лет двадцать тому назад на улице могли остановить человека за то, что у него рубашка с коротким рукавом или она застегнута не на все пуговицы.

Про девушек даже и говорить нечего – считается, что исламская женщина должна выходить из дома только в сопровождении мужа, брата или отца. Миллионы женщин на улице – кошмарное зрелище, потому что все они одеты в эти темно-синие или черные одеяния, в которых все – закрыто.

Тем не менее смотришь – полно женщин и за рулем. В университете шестьдесят процентов студентов – женского пола. Так что нельзя говорить о том, что Иран – царство полного мракобесия. В нем, например, прекрасное кино, очень оживленная женская литература и женские же журналы. Иран очень хорошо развивался: если бы не исламская революция, то он сейчас был бы на голову выше Турции или любой арабской страны. Но беда состояла в том, что иранский шах, сделавший много хорошего, не понял до конца своего народа. Он проводил «вестернизацию»: конечно, не было демократии, но была индустриализация, была аграрная реформа, шах крестьянам отдал свою землю. Благими намерениями вымощена дорога в ад: в город хлынула масса молодых людей из крестьян, воспитанных на исламе. И что они увидели в городе? Огромные здания банков и корпораций, казино и кинотеатры, они увидели людей, которые катаются на роскошных автомобилях, шахиню – красивую женщину, открывающую вернисажи и выставки. А «мусульманская баба», по их мнению, должна сидеть дома, с детьми. На контрасте появился протест: когда эти люди жили у себя в деревне, они ничего хорошего не видели. Но когда они попали в город и увидели, что другие ездят на «мерседесах», в то время как они сами еле сводят концы с концами, это, естественно, породило протест.

Основная современная иранская идея принадлежит аятолле Хомейни, и это исламская революция, возникшая по причине описанного ранее чувства протеста. Причем Хомейни всегда подчеркивал, что неправильно называть эту революцию шиитской, хотя Иран – шиитская страна. Это единственное такого рода государство: шиитов подавляющее большинство, и, когда Хомейни совершал революцию, он опирался на соответствующие традиции.

Это нечто особенное – например, если у суннитов есть такое выражение, что «один день смуты хуже ста лет деспотизма», то традиция шиитов обязывает их восставать против нечестивых правителей. Шиитскую идеологию и их мировоззрение нельзя отделять от образа мученика Хусейна – в два святых города, Неджеф и Кербелу, где похоронены зять и брат пророка Али и его сын Хусейн, зверски убитый и разрубленный на части, шииты съезжаются каждый год на праздник Ашура. Миллионы иранцев идут по улицам, режут себя ножами и бьют цепями в память о мученичестве Хусейна. Жертвенность и мученичество – характерные черты для шиитов.

Несмотря на это, Хомейни называл свою революцию общеисламской, целью которой было избавить исламский мир от нечестивых правителей, продавших и забывших ислам. Режимы этих нечестивых королей и президентов полагалось смести с лица земли. Но на его пути встал Саддам Хусейн, и началась война, которая в конце концов окончилась вничью. Провоевав восемь лет, имам Хомейни вынужден был подписать мирный договор, сказав, что для него это «то же самое, что выпить чашу с ядом». Он подписал договор – и умер, а Иран долго зализывал раны.

Экспансию исламской революции на время пришлось приостановить. Много лет страна выходила из тяжелейшего экономического положения, но вышла успешно, в конечном счете благодаря огромным доходам от нефти, цены на которую резко повысились на рубеже двух столетий и особенно – в нулевые годы. Приспосабливалась к «жизни без Хомейни» и политическая система. Место Хомейни в качестве лидера революции занял несравненно менее авторитетный и харизматичный аятолла Хаменеи. Степень демократии и плюрализма мнений, поразительная для исламского мира, была так высока, что дважды на пост президента выбирался умеренный политик, человек свободолюбивых взглядов Хатеми.

И только в нулевые годы Иран «вышел» из экономической дыры и сразу возобновил осуществление когда-то начинавшейся, но давно забытой ядерной программы. Экспансия возобновилась, и ей фактически подыграли американцы, разгромив и уничтожив Саддама Хусейна.

Хомейни действовал по шекспировской формуле – чума на оба ваши дома, то есть и на капитализм, и на коммунизм. Он создавал «благословенную исламскую экономику», и у него, конечно, ничего не получилось. То, что в итоге вышло, я бы назвал клерикально-бюрократическим капитализмом – то есть власть находится в руках корпораций, тесно связанных с государством и с духовной верхушкой. Все эти аятоллы и муллы не то чтобы сами превратились в коммерсантов, но способствовали возникновению разных благотворительных фондов и корпораций, которые при поддержке государства на данный момент контролируют всю экономику.
Практически произошло сращивание духовной верхушки с новыми предпринимателями и силовиками. Частного капитала нет, капитализм там государственный, но своеобразный – повторюсь, клерикальный. Все молодые люди, с которыми я разговаривал, ругают правительство последними словами. Хотя бы потому, что им осточертела эта моральная строгость.

Я уже не говорю о том, что в Тегеране нигде не выпьешь. Там без этого можно жить – другая культура, но в целом эти строгости им не по нраву.

Знаменитый корпус «Стражи исламской революции», возникший при Хомейни, вышел после последних выборов фактически на первое место в государстве; сам он, конечно, в выборах не участвовал, но его человек, ставленник силовиков Ахмадинежад, одержал – не без использования административного ресурса, то есть подтасовок, – победу, вторично став президентом.

С другой стороны, уже один тот факт, что они со мной, с иностранцем, говорили свободно и ничего не боялись, свидетельствует о том, что это не тоталитарное государство. В тоталитарной стране местный житель, увидев иностранца, испугается и перейдет на другую сторону улицы. А там – газеты спокойно критикуют и правительство, и даже Ахмадинежада, но вот плохого слова сказать про духовного лидера революции Хаменеи – нельзя. В общем, это очень своеобразная страна – не такая задавленная, как Ирак при Саддаме Хусейне, но и не свободная.

Это единственное в мире теократическое государство. Принцип Хомейни, когда он пришел к власти, заключался в двух словах – «правление факихов». А «факих» в переводе значит – богослов, он же – правовед. То есть предполагалось правительство богословов. Но, несмотря на то, что эта страна формально теократическая, Хомейни ввел должность президента, премьер-министра, парламент и выборы. То есть – западные нормы.

В персах есть нечто такое, что отличает их от арабов и турок. Во-первых, они считаются гораздо более любезными, утонченными и культурными. С другой стороны, многие говорят, что шииту вообще, а персу в особенности не стоит доверять: «Он тебя обманет, он себе на уме». За время войны персы зарекомендовали себя очень хорошо: настоящие фанатики, во время нападения Хусейна они бросили на фронт мальчишек по двенадцать-тринадцать лет с повязками на голове, на которых были вышиты клятвы верности Хомейни. На груди у них висела цепочка с ключиком от рая – они должны были попасть именно туда. После довольно короткого периода обучения их бросали под танки, минометы. Они шли разминировать своими телами минные поля.

Они погибли все: но настроение в стране было такое, что иранская мать писала аятолле Хомейни: «Четыре моих сына погибли на фронте. Я жалею, что у меня нет пятого сына, чтобы он погиб за нашу веру, и за Вас, аятолла».

Самое главное мое впечатление от Ирана – как прекрасен город Исфахан, который называют «Нисфе джихан», что в переводе значит – «Половина вселенной». Он похож на Самарканд. Тегеран – страшно задымленный, запыленный, загазованный город. Там, как и в Исфахане, тоже есть красивые здания и мечети, но он настолько переполнен весьма неважными автомобилями местного производства, а на улицах – масса людей. Нет, Тегеран – не мой город.

Особенных личных историй в Иране со мной не случалось: я занимался преимущественно тем, что разговаривал с людьми. На одной конференции я сидел рядом с женщинами из университета, это было в середине девяностых годов. Они были одеты в черные и длинные одежды, было очевидно, что они учились в Америке – по крайней мере на английском языке они говорили с американским акцентом. Я спросил их: «Понятно, что вы должны носить темные одежды, но почему именно абсолютно черные, а не синие, например?» А они ответили: «Just to be safe». Впрочем, другие иранские женщины на тот же вопрос говорили: «Это траур по нашей жизни».

Конечно, там никто не носит паранджу – тканью покрыта голова и до лодыжек и запястий все тело. Грамотным женщинам, бывшим на Западе, терпеть такие строгости тяжело, но они надеются на будущее.

Однако этот режим многое сделал для страны – например, в области женского образования. У шаха до этого руки не дошли, а сейчас все девочки, даже в деревнях, получают школьное образование. Это, конечно, большое достижение. Успехи достигнуты и в здравоохранении: кроме того, сам факт, что иранцы смогли так успешно вести работу в области атомной энергии, говорит о том, что этот народ очень талантлив. Но режим уже свое дело сделал и полностью выполнил свою задачу. И люди, в особенности студенческая молодежь, это прекрасно понимают. В принципе будущее за модернизацией, которую нельзя смешивать с «вестернизацией». Европейцем иранец не станет, да это никому и не нужно. Иранская идентичность сохранится, но вот то, что еще Ленин называл «азиатчиной», рано или поздно будет преодолено. Вопрос в том, как это сочетать с подъемом ислама, с тем резким повышением роли религии, которое было одновременно и причиной, и следствием исламской революции 1979 года. Любопытно понаблюдать, как будет развиваться соседняя Турция, которая при Кемале Ататюрке 90 лет тому назад, казалось бы, стала настоящей европейской страной, но вот – не получилось, мусульманские корни взяли свое.

Впервые я был в Иране в девяностых годах. Затем – в 2002 году, за несколько месяцев до начала американской войны. За те десять лет, которые прошли между моими поездками, Иран не очень изменился: там была война, разруха, и было не до каких-то великолепных проектов. Конечно, жилищное строительство огромное, массовое, но дома похожи на наши «хрущевки», я и сам в такой живу. Дешевые дома, дешевые автомобили местного производства, все загазовано, полно народу. Наверное, за последние годы много нового построили. Там же вовсю торговали нефтью.

Но – великий восточный базар. Неописуемый, неповторимый: там нужно быть, это трудно описать. Это место общения, а не просто пришел-купил. На базаре обсуждаются все проблемы. Другого такого места нет – кроме мечети. Есть, конечно, множество кофеен, но все самое важное, от сплетен до политики, обсуждается на базаре. В Иране, кстати, слово «базар» употребляется не только в рыночном смысле, но и для обозначения понятия «малый бизнес». Базарий, то есть базарник, – это не просто торговец, а предприниматель, но некрупный. Типичный представитель среднего класса. Сам я на базаре ничего не покупал – продукты мне были не нужны, а ковры слишком дороги. Правда, небольшой ковер мне подарили, когда я был в первый раз и приезжал в Иран не с нашей делегацией, а с американцами, поскольку на тот момент работал в Штатах.

Для нашего человека в Иране многое необычно – везде, по пять раз в день, независимо от того, где находятся, они садятся коленями на коврик, молятся. По радио кричат муэдзины, всюду – мечети.
Еда довольно обильная – плов, кебаб, долма. Масса фиников и полным-полно хлебных лепешек. Готовят они очень, очень хорошо.

comments powered by Disqus