The Prime Russian Magazine

Во-первых, «идеальный город» – это древняя идея, продумываемая Платоном, Филоном Александрийским и многими, многими другими. Эта идея вошла в наш общий интеллектуальный мир и остается его значимым компонентом, возможно, конечно, упростившись. Приведу такой пример: как раз у Филона Александрийского есть противопоставление города Каина и города Авеля. В первом – конфликты, войны, беспорядки, грехи. Во втором – мир, равновесие, упорядоченность, благочестие. Его биографы допускают, что эта антиномия была продиктована посещением Филоном Иерусалима (а жил он в Александрии). Возможно, чем сильнее была усталость древнего горожанина от повседневности, тем ощутимее был его восторг перед городом Бога. Нет ли чего-то аналогичного этому и в нашем облегчении, с которым мы покидаем суету родного города и приезжаем в иной? Сколько, кстати, обитателей современного Иерусалима (одного из самых разделенных городов мира) испытает облегчение, покинув его на время?

Во-вторых, образ идеального города был ответом на мечты людей и раздумья мыслителей о хорошей, счастливой жизни: в городе часто все и концентрировалось, так как традиционный реальный город с его четкими границами (а нередко и стенами), бурной жизнью, отделенностью рынка и мест, где принимались политические решения, небольшим, как правило, размером, словно приглашал к размышлениям об упорядоченности, рациональности, справедливости и гармонии между индивидуальным и общественным. Возрожденческая коммуна, род города-государства, составляет один такой вариант идеального города, суть которого – в политической автономии: гильдии распоряжаются деньгами, принимают решения, содержат армию, вершат суд. Этот образ мог относиться к конкретному городу, как на фресках Амброджо Лоренцетти в Палаццо Пубблико, где очень точно изображена Сиена, или на новгородских иконах, и быть связан с частично воплощенными в жизни этих городов политическими идеалами (республика). Но все же этот – идеальный – город располагался вдали от того, где люди реально обитали: в текстах, рисунках, воображении, – неуязвимый для критики, готовый, совершенный, не требующий каких-либо усилий и тем сильнее к себе манящий. Вдали, в пространстве и во времени – прошлом или будущем.

Мне кажется, эта тенденция удаленности идеального (точнее, идеализации удаленного) в преобразованном, конечно, виде сохраняется и сегодня, воспроизводясь прежде всего в распространенности мечтаний о переезде в Нью-Йорк или Лондон или в ностальгических сетованиях о «Москве, которую мы потеряли».

Из утопий я бы поставила на «город-сад», но я говорю это с некоей фигой в кармане. Вот, что я имею в виду. Ховард, английский планировщик начала ХХ века и один из авторов идеи «города-сада», рассуждая о «зеленом поясе» ферм и парков, что должен окружать город, представлял себе не столько города-спутники метрополиса, сколько смену одного образа жизни на другой, городского – на деревенский, перенаселенного – на просторный. «Сады», как он их себе представлял, – спокойные, удаленные от суеты поселки, в которых возможна и коммерция, и насыщенная культурная жизнь. Здесь нас, жителей России начала XXI века, подстерегает нешуточная ирония: если мы к слову «поселок» добавим прилагательное «коттеджный», то поймем, что в каком-то варианте видение идеального общества английским реформатором воплотилось, но, разумеется, далеко не для всех. Коттеджные поселки, краснеющие черепицей и андулином при взгляде на них со снижающегося самолета, рассеяны вокруг всех крупных городов, гарантируя и спокойствие, и безопасность их обитателям. Ховарду, кстати, хватало трезвости понимать, что предлагаемый им идеал будет возможен не для всех, у него в текстах есть немало замечаний об ожидающих здесь «организаторов» (его термин) сложностях и что не надо людей смущать пропагандой, так как в национальном масштабе такой замысел воплотить вряд ли удастся.

Само понятие «идеальный город» фиксирует те или иные представления об общей жизни, если хотите, как одном из активов совместного существования в пределах города. Но тут-то мы и сталкиваемся со сложностью – приватизацией людского существования, исчерпыванием ресурсов солидарности между людьми, своеобразным съеживанием пространства, до которого им действительно есть дело, до размеров квартиры, дачного участка, пригородного поместья. Другие в этом смысле часто воспринимаются не как источник приятного волнения (разнообразие городских обитателей должно тебя «космополитически» радовать, верно?), но как помеха.

Идеальный город – этот тот, в котором у всех есть на него право. «Право на город» – это понятие, сформулированное французским неомарксистом Анри Лефевром в 1968 году. Оно связано с проблемой практического осуществления гражданства индивида, которое, по мнению Лефевра, возможно не только в масштабе государства, но и в масштабе города. Лефевр имел в виду не только право на жилье, работу и образование, но, в более широком смысле, право принадлежать городу, обитать в нем и его изменять. В контексте проблематики прав человека это понятие интересно тем, что связывает проблему публичности, в том числе публичных городских пространств и проблему прав человека. Каким образом имеет право на город человек, который давно потерял работу и который, соответственно, вытесняется за городские пределы жесткой экономической логикой городской жизни? Почему городские улицы и площади давно и надежно «зачищены» от бездомных людей и других подозрительных элементов? Почему антиглобалисты и другие сторонники неортодоксальных взглядов часто не получают разрешения на выступления на городских улицах? Понятие Лефевра и то, как его развивают марксистские географы и урбанисты, возвращают к раздумьям над этими вопросами. Они напоминают, что господствующий в обществе порядок защищает интересы тех, кто владеет частной собственностью и кто боится выплесков общественного недовольства на улицы. Но как можно бросить вызов существующему социальному порядку, если не сделать это публично и в составе той или иной группы? Так, в США активная и видимая на городских улицах борьба за гражданские права в 1960-е годы привела к изменению федерального законодательства. По словам американского марксистского географа Дона Митчелла, демократия требует публичной видимости, а публичная видимость требует материального публичного места.

Как приобретается право на город? Лефевр – страстный критик существующих капиталистических отношений – был убежден, что уже в силу того, что человек участвует в городской повседневности, «тут живет», он наделен этим правом. Соответственно, город должен развиваться так, чтобы отвечать интересам тех, кто пользуется городским пространством, решая свои повседневные задачи, а не только интересам тех, кто этим пространством владеет. Но обитатели поэтому должны друг с другом делиться своими представлениями об оптимизации городской жизни, принимая участие в обсуждениях и реализации коллективных решений. Тем самым Лефевр рисует привлекательный, но идеализированный образ горожанина, возможно, недооценивая тотальность приватизации людских интересов, реализовавшуюся в последние десятилетия XX века. Подлинному субъекту описанного им права на город еще предстоит сформироваться.

Сама «пространственность» городской жизни исключает монополию на город какой-то одной дисциплины: до города есть дело всем, от философии до исследований интернета, от географии до литературы. Значимость «гдейности», если воспользоваться традицией перевода на русский язык классических философских текстов с их «чтойностью» и прочими интригующими понятиями, как это ни парадоксально, сегодня только возрастает. Почему что-то происходит или возможно именно там-то? На этот вопрос могут предложить равно убедительные вопросы историк, планировщик и креативщик. Собственность, развитие и рост, недвижимость, политика, транспорт, жилье, социальное неравенство, культура, легенды и мифы, мечты – сети, существующие внутри каждой из этих сфер и между ними, не ограничиваются кольцевой дорогой, символически для некоторых отделяющей город и то, что вне него.

Почти каждый, вероятно, сталкивался с тем, что жители Нью-Йорка и Лондона (тех городов, с которыми мы связываем вершины возможностей и богатства переживаний) жалуются на жизнь и ругают свои города и их правительства. Иные делают это не без кокетливого удовольствия, но есть и те, у которых есть на это самые серьезные причины. К примеру, я как-то призналась нью-йоркскому другу, что каждый раз, возвращаясь домой из поездок, и радуюсь, и тревожусь, подчеркнув, что фундаментальная неопределенность жизни нарастает настолько, что не знаешь, как планировать свою жизнь. И в ответ услышала восклицание: «А ты думаешь, у меня иначе?! Просто сердце сжимается!» У этого человека за плечами несколько часов полной неизвестности в отношении судьбы своих детей 11 сентября 2001 года и купленная за две недели до этого дня и засыпанная скорбным пеплом квартира рядом с Сити-Холлом. Может быть, к постоянным жалобам нас подвигают, в том числе, и, так сказать, особенности национальных разговоров? Не случайно внимательные зарубежные гости давно отметили, что жалоба – преобладающий у нас жанр общения. Это затем и в антропологических книгах отразилось, к примеру, в «Русском разговоре» Нэнси Рис.

comments powered by Disqus