The Prime Russian Magazine

Элем Климов снял «Похождения зубного врача» в 1965 году по сценарию Александра Володина. Фильм получился со странностями, его в итоге положили на полку (как зубы) и полноценно выпустили только в перестройку. В общем‑то, цензоров можно понять: вышла жутковатая бессюжетная притча о природе боли со зловещей молодой Фрейндлих, распевающей под гитару песни Кима.

Мягков дебютировал тут в роли врача, которых потом будет играть много и убедительно: в «Утреннем обходе», в «Человеке, который брал интервью», в «Оглянись», ну и, разумеется, в «Иронии судьбы». Врач Чесноков обнаруживает в себе редкий дар рвать зубы без боли, однако природа этой благодати остается для него источником душевных мук и сомнений, а также вопросом веры (тут немедленно вспоминается роль, которую Мягков сыграл несколько лет спустя у Пырьева, а именно Алеша Карамазов). В самом деле, мягковский герой резко отличается как от классического пятидесятнического типажа лекаря, который воплотил Баталов в «Дорогом моем человеке» (вместо героической отрешенности тут, скорее, душевное смятение), так и от собственно врачей-шестидесятников (см. аксеновских «Коллег»). Его врач-изгой — скорее усомнившийся мессия, нежели ученый («не могу нести ответственности за все зубы человечества»), не случайно в кадре часто мелькает церковь. Он заколдовывает боль — наркоз как средство прогресса, таким образом, оказывается не у дел. В фильме есть несколько соответствующих производственных сцен, заставляющих вспомнить уже не советский врачебный дискурс, но раннюю роль Джека Николсона в фильме «Маленький магазинчик ужасов», где он играет пациента-мазохиста, отказывающегося в кресле зубного врача от анестезии.

В начале «Вашингтонской площади» Генри Джеймса сообщается, что в Америке профессия врача более других может называться свободной. Она, с одной стороны, практична, с другой — затронута духом просвещения, недоступным обычному занятому человеку. Остин Слоупер, антигерой нью-йоркской истории из начала XIX века, — врач вполне практический, не отпускающий пациента, не выдав ему рецепта, но и вполне ученый тоже: разобрать его рецепт невозможно.

Сюжет «Вашингтонской площади» в общих чертах повторяет «Евгению Гранде» Бальзака: простодушная дочь, корыстный поклонник, отцовское проклятие, в конце запустение и печаль. Но старик Гранде одержим простой человеческой жадностью. Слоупер же на все в мире смотрит приводящим Генри Джеймса в ужас взглядом врача: ставит жизни диагноз, делает точный прогноз, дает разумный совет. Не ошибается. О, если бы он был холоден или горяч! Уважаемый, порядочный, светский доктор, объяснивший всего лишь своей некрасивой и неинтересной дочери, что она некрасива и иначе как из‑за денег никому не интересна, и на этом своем объяснении настоявший, в изображении Джеймса — злодей страшнее любых отравителей колодцев и людоедов.

Венецианский врач, называющий себя Марко да Кола, — вымышленный персонаж «Перста указующего» Йена Пирса, книги, в которой придуманные персонажи находятся в меньшинстве. Исторические личности — действие происходит в Оксфорде в начале Реставрации — вымышленного да Колу серьезно обидели: Роберт Бойль у него украл идею опыта с птицей в воздушном насосе, Ричард Лоуэр — принцип переливания крови. Если учесть к тому же ужасные манеры англичан, развратность их, академические, политические и религиозные интриги, эгоизм и отсутствие медицинского милосердия, не так сложно понять да Колу, который после своих приключений не только сменил профессию врача на более благородную, но и сбежал из Англии, чтобы никогда не возвращаться.

Впрочем, англичан он бы, наверное, лучше понял, если бы сам от них меньше скрывал, и место в истории науки ему бы было проще занять, не будь он внутри самой книги самим собой вымышленной личностью.

С «Именем розы» что только не сравнивают, но «Перст указующий» — редкий случай, когда это сравнение обоснованное, только история медицины занимает тут место истории философии. Время, когда смелым и неожиданным было предположение, что животное не сможет дышать без воздуха, для истории медицины весьма примечательно. Человек, называющий себя Марко да Кола, слишком был занят важными секретными делами, чтобы явно в этой истории обнаружиться, но мы же знаем, что где‑то он, хотя и дважды вымышленный, на самом деле был. Перст указывает на него.

Первый рассказчик в «Лунном камне» Уилки Коллинза (1866) — дворецкий Беттередж, в жизни не встречавший ситуаций, которые не исправлялись бы чтением «Робинзона Крузо». Но есть в Британской империи многое, от чего «Робинзон Крузо» не поможет: проклятые алмазы, индийские факиры-убийцы, зыбучие пески, сумасшествие и лунатизм. В глубине этого страшного мира обитает помощник доктора Эзра Дженнингс. Дженнингс отвержен, смугл, смертельно болен, от злоупотребления опиумом по ночам видит кошмары.

Дженнингс при этом пишет сочинение об устройстве мозга и нервной системы и имеет своеобразные взгляды на лечебные качества алкоголя, связь употребления табака с бессонницей, природу бредовых состояний и наркотического сомнамбулизма. Подтвердив экспериментально свои интересные теории, Эзра разгадывает тайну исчезновения Лунного камня, снимает с невиновного подозрения, после чего уходит из мира, боль которого не сделал для него выносимым даже всемилосердный и всеспасительный опиум. Сочинение свое он забирает в безымянную могилу. Доктор Хаус и Шерлок Холмс продолжили его дело.

В 1643 году, когда в Европе подходила к концу ужасная Тридцатилетняя война на почве религии, а в Англии начиналась ужасная гражданская война на той же почве, Томас Браун выпустил книгу «Вероисповедание врача», в которой говорит, что не может из‑за мнения противопоставить себя другому, потому что сам со своим мнением, возможно, через несколько дней разойдется. Миролюбие и умеренность, следующие из безмерного эгоизма и нарциссизма, — качества для своего времени несколько неожиданные.

Сочетающий скептицизм с дикими суевериями, Браун не сгодится в пионеры науки. Из всех касающихся медицины предметов больше всего его привлекает смерть. Однако именно Браун, через свою профессию «причастный тайне», в пространстве между прахом из погребальной урны и своим внутренним театром разглядевший целую вселенную, породил современного человека, это странное в себя погруженное существо. Борхес и Мелвилл, Леопольд Блум и миссис Дэллоуэй, Эдгар По и Зебальд, утопающий в своем сознании декадент и на тысячу мелких частей расщепляющий души писатель-психолог, — все это под разными именами Томас Браун, любознательный врач из Нориджа.

Говорят, один английский студент-медик, любивший читать Лоренса Стерна, лично его повстречал в необычном месте: на анатомическом столе. Разграбление могил — старинный промысел, на который медицине приходилось иногда полагаться, но и могилами дело не всегда ограничивалось. Например, в начале XIX века карьера шотландского анатома Роберта Нокса пошатнулась изрядно, когда обнаружилось, что он у (в поговорку после вошедших) Берка и Хэра купил шестнадцать свежеубитых трупов.

В фильме «Похититель тел»  1942 года (по новелле Стивенсона) из великой продюсерской серии Вэла Льютона доктор Макфарлейн себя считает героем науки: если невежественные законы не дают ему достаточного доступа к мертвым, долг перед живыми, человеческий и врачебный, требует находить «другой способ». Пример Нокса, оскандалившегося, но на виселицу не отправленного, заставляет его верить, что его положение надежнее, чем у мрачного персонажа, доставляющего ему тела. Но требования науки и личный характер добытчика тел (гениальная роль Бориса Карлоффа) приводят к тому, что живые превращаются в мертвых слишком скоро и повсеместно; это же превращение происходит и с самим Макфарлейном. Остаются милая девочка, его искусством поставленная на ноги, и ученик, его примером приобщенный к идеалистическим и циничным тайнам профессии.

Лицо большого актера Джорджа Скотта будто специально было слеплено для роли главврача на грани срыва: общая надежность черт идеально сочеталась с усталым блеском решающей мысли в глазах (он играл хирурга в классической «Петулии» 1968 года, и одна из его последних ролей — седобородое светило в медицинском триллере 90‑х «Готова на все»). В «Больнице» (1971 год, «Оскар» за сценарий) его герой доктор Бок воплощает распространенный типаж болеющего врача — в полном соответствии с герценовской фразой «мы не врачи, мы боль». На сей раз в роли недуга (мнимого) выступает импотенция, которую, впрочем, за одну встречу вылечивает буйная дочь (Дайана Ригг) одного из не менее буйных пациентов. Для американского кино 70‑х стационар вообще служит излюбленным местом действия (см. «Военно-полевой госпиталь», «Полет над гнездом кукушки», сериал «Доктор», в некоторой степени и «История любви») — это модель мира, в котором болезнь и здоровье сцепились в один клубок нервов. В этом фильме Артура Хиллера сатира на никсоновскую систему здравоохранения достигла своего пароксизма. Происходящее хорошо описывается русским оценочным словом «клиника»: пациенты убивают врачей, врачи не в состоянии установить диагноз и путают койки (фильм начинается со слов «Доктора в домах престарелых ошибаются всегда»), интерны занимаются с медсестрами сексом в моргах и инвалидных колясках, в довершение всего в приемное отделение врываются митингующие члены некоего Комитета за свободу врачей с плакатами «У этой больницы нет сердца», а главврач Бок задается риторическим вопросом: «Как мне сохранить ощущение значимости перед лицом всего этого?» Надо сказать, что подобная история — кризис (точнее, крах) среднего возраста у врача, помноженный на кризис самой медицины, — до сих пор вполне традиционная американская тема, взять хотя бы недавний (2014) бестселлер кардиолога Сэндипа Джохара «Залеченный: разочарование американского врача».

Как это часто бывает с персонажами Джордж Элиот, Терциус Лидгейт из «Миддлмарча» начинает, смело шагая по правому пути, с которого затем сбивается и пропадает в чаще. Истязающий, как через полвека Базаров, лягушек, он с передовыми настроениями и уверенностью в том, что ему суждено сделать научную революцию, приезжает практиковать в провинциальный Миддлмарч. Он врач с фаустовской миссией: найти в организме «изначальную ткань» и во тьме материи разглядеть укромные места, скрывающие «муки, мании и преступления». Герой его — Мари Биша, который открыл ткани и, умерев в 31 год, «подобно Александру Македонскому оставил царство столь обширное, что его хватило многим наследникам».

Скверный нрав, нежелание входить в привычный заговор с аптекарями и, главное, расторопная готовность вскрыть любой подвернувшийся труп отвращают от него местное население и медицинское сообщество. В довершение он из двух возможных жен выбирает ограниченную и глупую. В его жизненную программу входило, понятно, противостояние с косностью и предрассудками, но в этой борьбе ему положено было победить. Впрочем, то, что судьба его (он в конце сделался популярным среди богатых пациентов лондонским светским доктором, автором сочинения о подагре) считается неудачной, в первую очередь говорит о высоких романтических представлениях Элиот о врачебной профессии.

Шарль Бовари — персонаж печальный и жалкий. Получивший не без труда медицинский диплом и практику, выгодно овдовевший и нашедший себе даже завидную вторую жену, этот молодой человек, не умевший жить, сделался легкой жертвой провинциальных нравов города Ионвиля. На консервативный взгляд Флобера, новые недобрые времена от врача требовали не столько более-менее сносного излечения пациентов, сколько способности к прогрессивной демагогии, умения заработать и умения в подходящий момент аккуратно воткнуть нож в дружескую спину. Противостояние с аптекарем Оме Бовари проиграл катастрофически и не усомнившись даже в добрых аптекарских чувствах. История операции по исправлению стопы конюха Ипполита, проведенной Бовари по наущению Оме и закончившейся ампутацией, — медицинская драма, разыгранная Флобером, сыном хирурга, с никем, кажется, не превзойденными черным юмором и беспощадностью. Господину Бовари досталась, вскоре за госпожой, могила, аптекарю Оме — всеобщее уважение и орден Почетного легиона.

Мрачного красавца Джона Тэкери в сериале Стивена Содерберга «Больница Никербокер» сыграл британский актер Клайв Оуэн. Вероятно, Содерберг не случайно пригласил на роль нью-йоркского хирурга-марафетчика англичанина: зная, что сравнений с «Доктором Хаусом», главным медицинским сериалом 2000‑х годов, ему не избежать, он намеренно довел сходство между двумя персонажами до той грани, за которой отдельные черты уже становятся трудноразличимы. Главных героев играют британские актеры (Хауса — Хью Лори), оба служат в больницах в подчинении у женщин, пылко восхищающихся их талантом и прощающих им угрюмость вкупе с небритостью, оба — одержимые работой социопаты и наркоманы со стажем. Хаус появился ровно за десять лет до Тэкери и был своего рода soft version этого персонажа. У Джона Тэкери вместо маркера — скальпель, вместо кроссовок Nike — белые ботинки, вместо того чтобы глотать викодин, он колет себе между пальцев ног морфин и под кайфом, без оглядки на мораль и приличия, спит с собственной медсестрой, попутно подсадив на опиоиды и ее.

Главное различие между Хаусом и Тэкери обусловлено тем, что время действия двух сериалов отстоит одно от другого на целое столетие, а веком ранее пациенты больниц преимущественно не излечивались, а умирали. Начальник и учитель Тэкери доктор Кристиансен словно списан с героя купринского рассказа «Чудесный доктор», посвященного Николаю Пирогову, фактически превратившему хирургию в науку. Во времена Пирогова смертность на операциях чуть ли не превышала 90 , и потому родившиеся чуть позже Кристиансен и его ученик, как и основоположник русской школы военно-полевой хирургии, в свободное время увлеченно кромсают трупы, пытаясь изобрести новый хирургический метод.

Тэкери — самый сильный и цельный образ в череде телевизионных медиков (включая как воплощенного Джорджем Клуни доктора Росса из классики жанра — «Скорой помощи», так и героев английского сериала по булгаковским «Запискам юного врача» в исполнении Дэниела Рэдклиффа и Джона Хэмма). Он угрюмее и жестче то и дело скатывающегося в клоунаду Хауса и при всей своей несколько театральной наркомании больше прочих похож на настоящего врача. Одержимость Хауса не имеет ничего общего с одержимостью ученого — им руководит эгоистическое желание вечно оказываться правым, одерживая верх не над болезнью, а над подчиненными. А Тэкери объявляет войну смерти как одному из божественных проявлений и, задвинув на второе место собственные амбиции, гробя пациентов одного за другим, изобретает метод, который спасет в дальнейшем тысячи жизней. В отличие от жаждущего любви и одновременно бегущего от нее Хауса, не способного разобраться с ворохом личных проблем и в конце концов пренебрегшего долгом во имя дружбы, Тэкери служит исключительно медицине. Бедной сестре Элкинс, если создателям сериала не изменит логика, в дальнейших сезонах еще предстоит в этом убедиться.

Корабельный врач в начале XIX века редко творил медицинские чудеса. В основном он отпиливал без наркоза конечности, пускал кровь, прописывал рвотное и слабительное, как умел излечивал венерические болезни. Лучший из них знал, что цингу предупреждает употребление лимонного сока, и разбирался в здоровых диетах. Самым верным его принципом оставалось «пусть лучше болезнь пройдет сама собой».

Стивен Мэтьюрин, герой исторического сериала Патрика О’Брайена об английской морской жизни времен Наполеоновских войн, понимал мудрость этого принципа. Он, конечно, не был обычным корабельным врачом — образование его было высокого сухопутного уровня, а сочинение «Новый взгляд на дегтярную воду» достойно сделаться обязательным чтением, — но примечателен он был в первую очередь широтой интересов: игра на виолончели, иностранные языки, зоология, ботаника и, главное, шпио-наж. Кроме сделанного в конспиративных целях другому шпиону обрезания, самая эксцентричная операция Мэтьюрина, пожалуй, состояла в оживлении утонувшего с помощью задувания табачного дыма в легкие, а самая невероятная — в извлечении из себя самого застрявшей под ребрами пули. В реальности случаи подобной самохирургии крайне редки, а в XIX веке и вовсе неизвестны. Дотошный в деталях морских сражений О’Брайен в медицинских вопросах себе позволил некоторую свободу. Вся правда о морских болезнях и увечьях во флоте адмирала Нельсона никакому читателю не по зубам.

Социальные потрясения начала ХХ века (мировая война, череда европейских революций) вкупе с появлением новых медицинских технологий (в том числе экспериментов евгенического характера и опытов с переливанием крови) породили новый тип врача, который стремится «вылечить» пациентов не менее революционным, чем большевики, способом. Вряд ли случайно, например, что пламенный — левее Ленина — член РСДРП  Александр Богданов стал в СССР директором специально созданного Института переливания крови.

Феноменом революционизации заинтересовался писатель Михаил Булгаков — сам врач по образованию и первой профессии (ср. «Записки юного врача»). У него форсированное развитие медицинских технологий описывается отчасти как угроза (профессора Преображенский и Персиков из «Собачьего сердца» и «Роковых яиц» соответственно генетически восходят к уэллсовскому доктору Моро, а то и к самому Франкенштейну — тоже мастерам создания нового генетического материала посредством комбинирования уже имеющихся ингредиентов), отчасти как комическое обстоятельство.

Диалектика — и комизм — образа профессора Преображенского состоят в том, что в быту он замшелый консерватор, однако в науке — отчаянный революционер; странным образом при всей своей «старорежимности» профессор Преображенский напоминает Ленина (Ленина, среди bon mots которого есть и знаменитое «Упаси боже от врачей товарищей вообще, врачей большевиков в частности»). И ладно бы только он. Ленин абсолютно точно (точное совпадение возраста, внешнее сходство, манеры), стал и прототипом профессора Персикова — который изобрел красный луч жизни, порождающий попутно еще и отвратительных гадов.

Таким образом, после революции произошла трансформация классического образа врача в отечественной культуре — из аскетичного интеллигента, почти непременно носителя левых убеждений, он превратился в «чокнутого профессора», одержимого стремлением опередить время, поспеть за социальным прогрессом — и совершить то же, что профессиональные революционеры: преобразование человеческого материала — несмотря на любые табу — наполеоновскими, большевистскими методами; пусть даже ради этого придется использовать мертвецов или животных в качестве доноров органов.

comments powered by Disqus