The Prime Russian Magazine

В одной из стран бывшего «реального социализма» есть город, где можно напрямую проследить развитие городской магистрали от ее парижского прошлого к форме эпохи сталинизма и вплоть до эры постмодерна. Этот город — Бухарест. Румынская столица заболела манией бульваров еще в середине XIX века: живое тело города то и дело разрезали широкие артерии новых бульваров с большими зданиями, нарушающие привычный беспорядок путаной, хаотичной средневековой агломерации. Так продолжалось почти беспрерывно вплоть до самой жестокой и абсурдной «хирургической операции» по рецептам барона Османа, которую начали производить над городом в 1980‑х годах по приказу самого известного румынского лидера — абсолютистского «великого кондукатора» Николае Чаушеску. В результате появился один из самых вопиющих образцов сталинского урбанизма, ставший печально известным на весь мир после свержения и казни Чаушеску: чудовищный бульвар Победы Социализма, который так и не успели достроить до конца. Он ведет к Дворцу Чаушеску — зданию таких несусветных масштабов и помпезности, что оно было (и до сих пор остается) вторым по размерам в мире после Пентагона. У меня в голове всплывают смутные воспоминания о Рождестве 1989 года, когда по телевизору непрерывно транслировались румынские события; именно тогда я узнал выражение «расстрельный отряд» и увидел на экране этот гигантский дворец, в котором, как мне представлялось, его владелец жил вдвоем со своей также казненной женой. Это искаженное представление о Румынии с точки зрения восьмилетнего мальчика в общих чертах до сих пор сохранилось у большинства иностранцев.

Город Бухарест, основанный в эпоху позднего Средневековья, сперва несколько веков был столицей Валахии, княжества-вассала Оттоманской империи, а затем стал цент-ром независимого Румынского государства. В XIX веке, когда Париж считался самой привлекательной урбанистической моделью и настоящим образцом изысканного буржуазного стиля жизни (а также столь же изысканных технологий управления массами), парижским образцам следовали повсюду — от Каира до Щецина, но, пожалуй, нигде их не воспроизводили с таким энтузиазмом, как в Бухаресте. Любой крупный восточноевропейский город считал, что он — «Париж Востока» (ну или был таковым до прихода коммунистов), но в случае с Бухарестом это в самом деле хоть как‑то обоснованно. Поначалу бульвары были проложены довольно нерегулярно, без османовского навязывания прямого угла. Первый и, пожалуй, самый естественный и приятный из них, проспект Победы (Calea Victoriei), — это бульвар с легким изгибом, расположенный на пологом холме, на котором гармонично размещаются даже самые помпезные здания, а некоторые из них в этом отношении могут посоперничать с любым иным зданием второй половины XIX века и столь же громоздки. Такая география придает этому бульвару характер скорее живописной городской улицы, чем широкой полосы, которую было бы удобно простреливать войскам в случае народных волнений. Бульвары, проложенные вслед за проспектом Победы, как, например, бульвар Королевы Елизаветы, имеют уже более прямой и жесткий рисунок. Создававшиеся до 1940‑х годов, эти новые бульвары имели немало признаков типично парижской городской жизни: размещавшиеся на первых этажах кафе, книжные лавки, банки, музеи, элегантные пассажи из стекла и железа. Но что отличает их от настоящего Парижа и придает им некоторую странность, так это агрессивность архитектуры. Часто кажется, что бухарестские архитекторы (среди которых было не меньше французов, чем румын) вдохновлялись в первую очередь детищем организатора геноцида в Конго Леопольда II — брюссельским Дворцом правосудия. Это здание представляет собой кошмарное барочное нагромождение каменной кладки, где громоздкие «династические» формы будто насильно слеплены друг с другом и разукрашены безвкусной лепниной. На этих бухарестских улицах можно найти несколько элегантных жилых и офисных зданий в стиле ар-деко; но даже в 1930‑х годах правительственные сооружения (например, Национальный музей искусств) детально воспроизводили образцы пятидесятилетней давности, вплоть до мансардных крыш. В других зданиях, например в «Бельведере» на берегу реки Дымбовицы, за счет нагромождения ненужных орнаментальных деталей создавался неуклюжий, громоздкий силуэт, производящий неприятное, неуютное впечатление. В 1936 году эту атмо-сферу довершила напоминающая одновременно о Париже и шпееровском проекте города Германия Триумфальная арка, призванная увековечить военные победы Великой Румынии, которая в то время охватывала большую часть территории нынешней Молдавии, а также частично Украины и Болгарии.

Что куда важнее для моего рассказа, Бухарест был городом с одним из самых высоких показателей социального неравенства в Европе. Как пишет один историк, «согласно статистическим данным, которые так часто эксплуатировала послевоенная коммунистическая пропаганда (и тем не менее верным), лишь 45  жилых зданий в Бухаресте были построены с использованием материалов надлежащего качества, в 80  не было канализации, в 72  — воды и в 52  — электричества». «Парижские» бульвары прорезали плотную сеть лишенных общего плана узких средневековых улочек, где в те годы царила чудовищная бедность. Эти‑то мелкие улочки и образуют сегодня самую живописную (и интересную для туристов) часть центра, где любые претензии на помпезность теряются в путанице улиц, что создает интригующее сочетание великолепия и неряшливости: чем дальше от нас политические реалии, тем проще по достоинству оценить архитектуру. Что бы ни стояло за введением «диктатуры пролетариата» в этой по преимуществу крестьянской стране, первоочередной задачей социалистического правительства должно было бы стать устранение этого абсурдного и чудовищного неравенства в городе, который в одной своей части напоминал Париж 1930‑х годов, а в другой — Париж 1390‑х. Однако вместо этого было принято типичное для сталинизма решение: направить огромное количество ресурсов в циклопический проект, имеющий очень ограниченную практическую ценность.

В Бухаресте нет своей Шталиналлее, как в Берлине, но зато здесь есть Дом свободной прессы, бывший Дом «Скынтеи» (Casa Scânteii) — мини-небоскреб в стиле сталинских высоток, где размещались офисы и типография коммунистической прессы («Скынтея», то есть «Искра», — так назывался главный печатный орган компартии Румынии). Располагается он в конце одного из «парижских» бульваров эпохи довоенной диктатуры — на шоссе Киселева, широкой улице в духе Елисейских Полей, где за плотно посаженными деревьями скрываются фасады посольств. Композиционно Дом «Скынтеи» напрямую связан с Триумфальной аркой, выступая своего рода кульминацией всего ансамбля. Это здание образует любопытный контраст со многими другими крупными сооружениями, оставшимися от консервативного румынского режима: по сравнению с мрачным, невыразительным, слишком откровенным классицизмом Дворца Победы Дом «Скынтеи» кажется гораздо более остроумным — и имеет гораздо больше приятных общественных пространств: тут и псевдосредневековая колоннада, и просторная, доступная прохожим площадь, и умеренно общедоступные кафе внутри. Все это увенчано забавной футуристической башней, еще более безоглядно нарушающей все законы классической композиции. И здесь также отдана непременная дань «нацио-нальной форме» — правда, как всегда, на чисто косметическом уровне: неовизантийские арки над каменными средниками окон центральной башни и, конечно, серп и молот, сдобренные декоративными мотивами из кладовой греческого православия. Окончательный выбор в пользу этого проекта главного архитектора города Хории Майку был сделан после того, как на конкурсе были отвергнуты все предложения, носившие отпечаток «корректного» классицизма, царившего до 1945 года, — по причине их «тяжеловесности и недостаточной устремленности в будущее». Но каким же должно было быть это будущее?

После 1956 года, когда завершилось строительство Дома «Скынтеи», исторический центр города был оставлен в живописном запустении, как это случилось почти во всех других странах социалистического блока; вся энергия и ресурсы были брошены на расчистку трущоб и стихийных поселений и постройку на их месте гигантских окраинных рабочих кварталов — таких как, например, район с подходящим названием «Титан», в итоге вместивший 450 тысяч человек. Этот типично постсталинистский прагматизм сочетался с растущей независимостью от СССР: при новом лидере Николае Чаушеску Румыния стала единственной из стран Варшавского договора, отказавшейся участвовать в подавлении «пражской весны», которое фактически было публично осуждено Чаушеску в импровизированной речи, произнесенной перед зданием ЦК на проспекте Победы. Однако этот антисоветизм отнюдь не означал либерализма, и в 1971 году, под впечатлением от визита в Северную Корею, Чаушеску начал выстраивать самый сталинистский режим в Европе после 1953 года — на этот раз при щедрой помощи Запада, поступавшей в форме кредитов от западных банков. По мнению Стивена Коткина и Яна Томаша Гросса, неосталинизм Чаушеску стал, как это ни парадоксально, именно средством утверждения независимости Румынии от Москвы. «Во всех странах Восточного блока действовали режимы, бывшие в той или иной степени национал-коммунистическими, — пишут они. — Румыния же выделялась не столько национализмом как таковым, сколько отсутствием реформаторского крыла в ленинистских структурах, что делало Бухарест скорее похожим на Пхеньян <…>. Вместо того чтобы поощрять реформаторские настроения, как это происходило в других странах Восточной Европы, национализм здесь, наоборот, способствовал неприятию реформ, ведь эти реформы спускались из Москвы (сначала при Хрущеве, потом при Горбачеве)». Северная Корея привлекала Чаушеску своей официальной идеологией чучхе, или самообеспечения, которая очень быстро вытеснила в стране почитание марксизма даже на риторическом уровне. И практически первым результатом знакомства кондукатора с Северной Кореей, прошедшего в стиле «я видел будущее, и оно работает», стали изменения в архитектуре и градостроительстве

В том же 1971 году, когда он обнародовал свои «Июльские тезисы», поставившие Румынию на неосталинистские рельсы, Чаушеску также произнес речь в Союзе архитекторов, где резко раскритиковал планировку таких районов, как «Титан». «Жилые здания распределены случайным образом, они не образуют ни улиц, ни бульваров, в городской планировке не видно четкого замысла». И, разумеется, «архитекторы зачастую пренебрегают богатыми и ценными традициями румынской архитектуры, нашей национальной спецификой». Это была чисто сталинская риторика, памятная еще со времен длинных отповедей 1940‑х годов, осуждавших «дома-коробки», нарушавшие планировку улиц; однако эта новая редакция такой риторики появилась уже в эпоху, когда под влиянием таких фигур, как Джейн Джекобс и Роберт Вентури, на смену модернистским идеям в архитектуре начали приходить постмодернистские и упор стал делаться на «реальные улицы», историческую преемственность и обращение к традициям. Самым прямым следствием этой новой архитектурной политики — официально закрепленной в румынском «Законе об улицах» 1975 года — стало то, что в новых районах с высотной застройкой перед зданиями возникла «стена» из модернистских жилых домов, расположенных прямо по красной линии улиц. Примеры этому можно увидеть на бульваре Николае Титулеску, что рядом с шоссе Киселева, или же в районе «Титан», вокруг одноименной станции метро: обычные улицы с кафе и магазинами на уровне первого этажа. Стилистические изменения в городской архитектуре произошли чуть погодя, после землетрясения 1977 года. Целая округа в центре города была снесена, а на ее месте возник административный квартал «Чентрул Чивик» с его правительственными зданиями и широкими, обсаженными деревьями бульварами, которые погребли под собой последние остатки нерегулярного города, до этого времени худо-бедно сохранявшегося за ширмой «парижских» улиц, проложенных еще при старом режиме. Так маленький Сталин маленького Парижа стал большим бароном Османом.

Надо же было так случиться, что именно в этот момент МВФ нежданно-негаданно потребовал у Румынии вернуть долги — так же как у Мексики, Югославии, да и почти у всех остальных менее состоятельных стран мира — из‑за роста стоимости кредитования, вызванного нефтяным кризисом, и внезапного повышения процентных ставок Федеральным резервом США (мера, известная в среде экономистов под названием «шоковая терапия Волкера»). В результате в стране начался кризис, фактически вызванный интеграцией Румынии в мировую капиталистическую систему, который усугуб-лял-ся откровенно репрессивным стилем правления, характерным для сталинизма: поистине чудовищное сочетание. Чаушеску, теперь единолично управлявший страной как президент, постановил, что Румыния должна выплатить свои долги до последнего гроша, и ввел режим строжайшей экономии, приведший к отключениям электроэнергии, нехватке продовольствия (почти все, что производилось в стране, приходилось отправлять на экспорт) и резкому падению населения обратно в ту пропасть нищеты, из которой ему лишь недавно удалось выбраться. И на фоне всего этого рабочие продолжали возведение «Чентрул Чивик», что вылилось в 40 тысяч переселенных жителей, уничтожение десятков старинных церквей и монастырей и, наконец, кровавую революцию. Здания, в строительстве которых использовались исключительно румынские материалы, были по большей части завершены к концу 1989 года. Глядя на «Чентрул Чивик» сегодня, невольно задаешься вопросом, как же все это могло случиться. Как и планировалось, результат оказался довольно целостным: архитекторы получили от президента указание заимствовать мотивы из соседнего квартала «Бельведер», и конечный продукт действительно близок к неприветливому, доминирующему над ландшафтом классицизму межвоенного периода. При этом тут сформировался совершенно особый, специ-фический и узнаваемый «стиль».

И стиль этот — постмодернизм. Хотя подход к архитектуре при Чаушеску был максимально сталинистским, само архитектурное наследие румынского сталинизма было в этот период подвергнуто остракизму. Дом «Скынтеи» в 80‑х годах стали называть «позором румынских архитекторов», осуждая его за откровенную ориентацию на советские образцы. Кварталы «Чентрул Чивик» и смежные проекты вроде перестройки площади Победы проявляют характерную для сталинской архитектуры склонность к разнородной форме, внешним украшениям (на крыше почти каждого дома тут имеется колоннада), эркерам и монументальной симметрии; однако на уровне деталей ни малейшего сходства не наблюдается. Фактически эти здания напоминают работы испанского постмодерниста Рикардо Бофиля (Ricardo Bofill), чьи многоквартирные дома, например жилой комплекс Les Espaces d’Abraxas в парижском пригороде Марн-ля-Валле, использовались Терри Гиллиамом как декорации для тоталитарного бурлеска «Бразилия» (1986). Зловещие, громоздкие формы этих зданий с их классическими заимствованиями создают замечательный фон для истории о маниакальном бюрократизме. Но если бы Гиллиам вместе со съемочной группой отправился в Бухарест, в его распоряжении оказался бы настоящий тоталитаризм. Вдоль бульвара Победы Социализма (ныне бульвар Объединения) — своего рода Шталиналлее этого нового городского ансамбля — стоят высокие тяжеловесные жилые дома, размещенные в соответствии со строгим традиционным планом. Но в этих тяжелых бетонных бровях, насупившихся над большими стеклянными окнами, есть нечто, вполне однозначно намекающее на реальное наличие вполне местного образца: подавленной и подавляющей архитектуры «маленького Парижа». Этот проект больше любого другого сталинистского ансамбля вне России полностью соответствовал гению места. При этом это была типичная потемкинская деревня. Многие из тех византийских церквей, что избежали уничтожения, были просто заключены в футляры, образованные задними стенами жилых зданий «Чентрул Чивик», так что иногда здесь можно обнаружить исторические здания и даже целые кварталы застройки XIX века, «законсервированные» в самых неожиданных местах. Сам бульвар прям, банален и, кажется, бесконечен: сознаюсь, это единственный бульвар из упоминаемых в этой главе, который мы не смогли пройти от начала до конца, потому что в такую жару это было бы слишком утомительно. Кстати, несмотря на непростой местный климат, на этом бульваре ощущается явная нехватка кафе и баров, а вместо розничных торговых точек видны одни только дорогие бутики.

Но, вообще говоря, у бульвара Победы Социализма есть и довольно привлекательные черты: он настолько широк, что на каждой стороне умещаются по два тротуара, обсаженные деревьями, не говоря уж о забавных фонарях в стиле кибербарокко и фонтанах с подсветкой, которые явно доставили архитекторам гораздо больше радости при их создании, чем собственно здания, агрессивные в своей банальности. В середине бульвара находится площадь Объединения — бухарестский аналог Пикадилли-серкус или Таймс-сквер, где громоздкие здания времен кондукатора сплошь завешены рекламными плакатами. Отсюда открывается вид на дворец, окруженный деревьями, и использованный здесь трюк очевиден до боли: это один из самых откровенных образов власти во всем социалистическом лагере — зиккурат, как бы засасывающий окружающее пространство. Изначально строившийся как Дом Народа, этот гигант был спроектирован в 1983 году 28‑летней Анкой Петреску (Anca Petrescu), выигравшей архитектурный конкурс, — причем проект с самого начала находился под непосредственным контролем самого Чаушеску. В начале 1990‑х годов здесь разместился румынский парламент, что дало зданию официальное название «Дворец Парламента». Сегодня он обладает сомнительно почетным статусом главной туристической достопримечательности города — ну а как иначе, если это самое большое здание в Европе и второе по размерам в мире?

Разумеется, мы отправились к нему через площадь Конституции — огромное пустое пространство, окруженное правительственными зданиями. К нашему изумлению, обнаружилось, что со стороны фасада к зданию просто невозможно попасть. От проезжей части его отделяют валы, плотно поросшие деревьями, — логично было бы предположить, что новые «демократические» функции этого здания принесут с собой какие‑то изменения, однако именно они и стали, по всей видимости, причиной сохранения таких оборонительных сооружений. Единственный подъезд к зданию с фасада — это охраняемая дорога, идущая по склону и предназначенная исключительно для машин со спецпропусками. Туристам остается только один способ: заранее заказать экскурсию. Однако и в таком случае к зданию можно подобраться только с задней стороны, где в 2004 году открыли галерею современного искусства. Находясь здесь, наконец понимаешь, до какой степени «антинародно» это здание, со всех сторон окруженное высокой каменной оградой, как Букингемский дворец. Бредя вдоль этих стен, можно осмотреть весь «Чентрул Чивик»: бульвар за бульваром, одно массивное, широкое, симметричное правительственное здание за другим… В день нашего посещения на одной из обширных окрестных площадей проходил музыкальный фестиваль и ведущий орал в микрофон что‑то о графе Дракуле: один зловещий румынский стереотип на фоне другого. К тому моменту как мы наконец дошли до входа в галерею, мы уже совсем устали — и оказались совершенно не готовы к ожидавшему нас зрелищу.

В самой галерее почти никого не было. Как это обычно случается с подобными галереями, архитекторы предприняли смелую, но напрасную попытку оживить ее пустоту за счет противопоставления модернистских форм неоклассической громаде, пустив по фасаду шикарные застекленные лифты, бессмысленно скользящие туда-сюда. Впрочем, вблизи Дворец Парламента оказывается неожиданно «элегантным» для здания этого рода, под стать архитектуре межвоенной румынской монархии. В отличие от архитектуры высокого сталинизма, здесь нет никакой «устремленности в будущее» — вместо нее скрупулезно копируются исторические детали. Однако есть в этом сооружении и уникальные черты: это та пышность, тот совершенно безумный размах, которые Петреску не побоялась придать этому дворцу, создав незабываемый пирамидальный силуэт, обеспечивающий ему характерную внушительную мрачность и чужеродность. Без этого здесь совсем не о чем было бы говорить, кроме как о самом масштабе. Архитектурные детали одновременно качественны и как‑то обескураживающе… нормальны. Рядом со входом в художественную галерею — коринфский портик, усеянный бутылками, мусорными пакетами и рекламными буклетами, как будто тут недавно закончилась корпоративная пьянка. Отсюда можно увидеть, как «Чентрул Чивик» непоправимо исказил центр города: сегодня он рассечен огромным пустырем почти такой же ширины, как и сам дворец, где в одном углу идет реконструкция одной из  множества снесенных церквей, а остальное пространство выглядит просто как дикое поле, поросшее кустарником и глициниями.

В конечном итоге мы с Агатой пришли к выводу, немного удивившему нас самих: весь этот чертов ансамбль вызвал в нас самое настоящее отвращение. Обеспокоенные этой нехарактерной для нас реакцией на архитектуру сталинизма, мы попытались разобраться, почему же все это показалось нам настолько чудовищным. Почему Шталиналлее в Берлине показалась нам не только понятной, но и в чем‑то приятной, а вот с бульваром Победы Социализма и Домом Народа ничего подобного не вышло? Может быть, нас смутила их чрезмерная новизна? Или они показались нам слишком постмодернистскими? Или же дело было в нашем снобистском неприятии уничтожения наследия? Во всяком случае, это чувство точно не могло быть вызвано моральными соображениями: ведь как бы ужасен ни был Чаушеску, до Сталина он все же не дотягивал; да и делом вкуса это тоже не назовешь — ведь эта магистраль ничуть не более и не менее безвкусна, чем Крещатик, хотя банальная «корректность» украшений Дворца Чаушеску действительно удручает. Во многом причиной нашего отвращения была, пожалуй, вопиюще антинародная планировка этого города. Весьма вероятно, оно также могло быть связано с тем, что историческая трагедия сталинизма повторилась в Бухаресте в виде фарса, и изначальные идеи свободы оказались здесь погребенными под монументальным сталинским нагромождением архитектурных форм слишком уж глубоко. А может быть, дело было в том, что мы не чувствовали себя причастными к этой истории, чересчур далекой от нас географически. Но скорее всего, мы просто наконец осознали правду. Без сияющего красного гранита, яркой мозаики и статуй рабочих, крестьян и студентов эта магистраль предстала перед нами как неприкрытое выражение своей функции: служить барьером на пути революции — столь же брутальным, сколь и банальным. Да притом еще и неэффективным, как вскоре предстояло выяснить его главному строителю.

comments powered by Disqus