The Prime Russian Magazine

Современный self-help, возводимый чуть ли не к «Альманаху бедного Ричарда» Бенджамина Франклина (а потому и к конституционным основам американского общества), наследник религиозного энтузиазма XIX века и нью-эйджа XX века, сегодня окончательно слился с нон-фикшеном. Он стал вирусом, питающимся архаическими, в чем‑то наивными стратегиями письма. Self-help говорит трюизмами, высказывая очевидное: зачем писать, если не для того, чтобы сделать нас умнее, здоровее и счастливее? Не это ли главная — терапевтическая — цель, не таков ли месседж любого письма, от инструкции на коробке спичек до больших романов?

Но это не просто идеология эффективности и инструментальности. Литературные герои (а бывают ли другие?) всегда крепче и эластичнее героев «реальных». Описание само по себе предполагает фиксацию, укрепление, регенерацию — Мересьев продолжает свой путь не только в силу внутреннего героического характера, но и потому, что им движет сама логика повествования, требующая собственного продления («не может же все так вот кончиться!»). Элементарный акт нарративизации состоит в том, чтобы привести персонажа в состояние «неубивашки», напоминающего то ли мгновенно восстанавливающихся жертв маркиза де Сада, то ли персонажей мультов Диснея.

К этому простейшему литературному механизму как и раз подключился self-help в эпоху, когда модернистская и постмодернистская литература его уничтожила, запретив отождествляться с героем и повествованием. Читая классическую литературу, мы участвовали в том, что вслед за современным философом Малкольмом Баллом и нарратологией можно называть «чтением ради победы», — мы отождествлялись с протагонистами и жили их успехами или неудачами, тоже в общем‑то позитивными, поскольку они порождали ценный опыт. Цели героев — самореализация, победа над врагами, постижение смысла жизни, счастливый брак — все это формировало, за счет других людей, несуществующих, полноту жизни реального читателя. Читатель достигал успеха по доверенности, выданной литературным персонажам. Но не так‑то просто «читать ради победы», скажем, Кафку, жить успехами Голодаря, господина К. или певицы Жозефины.

Self-help, эта странная, немного трешовая литература, утвердился на прежде выжженной территории читательского ангажемента и древних литературных кодов: необходимо предложить успех, способный вызвать эмоциональный отклик, подарить надежду, да и просто возможность «сравнить с собой», померить собственным читательским аршином. Поэтому теперь self-help — это не только Дейл Карнеги, Дипак Чопра, Мелоди Битти или Тимоти Феррис, но и, например, нобелевский лауреат по экономике Даниэль Канеман. По-русски его книга Thinking, fast and slow, переведенная как «Думай медленно… решай быстро», стала еще более императивной, еще увереннее вписавшись на полки бизнес- и self-help-литературы. Когнитивные науки, психология, экономика, философия (тот же Ален де Боттон) — все они конкурируют, чтобы дать читателю шанс усовершенствоваться, оздоровиться, подобреть и расслабиться.

В деле оздоровления self-help провернул занятный трюк: с какого‑-то момента все проблемы стали кодироваться как необходимость «восстановления», «выздоровления», revival. Успех — лишь наиболее общий, пустой код, который может наполняться, например, за счет религиозного построения сюжета (до обращения и после), с которым легко смыкается любой рассказ о выздоровлении. Проблемы зависимости или созависимости (как в бестселлере Мелоди Битти) легко экстраполируются на любые отношения — семейные, рабочие, любовные, какие угодно. За счет универсализации дискурса исцеления читатель получает возможность работать с произвольным затруднением как с болезнью, не обращаясь за помощью к профессионалам. В итоге и собственно медицинские проблемы лишаются привилегированного статуса: если вылечиться можно буквально от всего (например, от «голландской болезни»), то уже тем более это можно сказать о болезнях как таковых. Благодаря такой метафоризации self-help подорвал власть болезни как нозологической единицы [I], состоявшей на учете у специалистов. Возможно, мы наконец достигли кантовского просвещенческого «совершеннолетия»: никакой врач теперь не может предписывать мне тот‑то и тот‑то образ жизни, а я не могу безусловно полагаться на такого врача. Но это не значит, что каждый делает что хочет или болеет в одиночку, экзистенциально и безраздельно. Скорее, читатель self-help «болеет» за автора и его героев — и в спортивном смысле, поскольку «читает ради победы», и потому, что, принимая их болезни за свои, вживаясь в них, позволяет автору вылечить «по доверенности» и самого себя.

I

Нозология — наука, изучающая биологические и медицинские основы болезней.

Этот режим «болезни по доверенности» в рамках сообщества «болельщиков» поддерживает огромную индустрию (десятки тысяч наименований, длиннющие списки бестселлеров и т. д.), внутри которой порой встречаются (пара)литературные попытки приостановить действие коллективного реабилитационного письма, глобального литературного санатория. Собственно, к этому подводит и сам self-help, давно освоивший «парадоксальные» техники: «старайся не стараться», «отключись от проективного мышления» и т. п. Несколько лет назад известный английский писатель Тим Паркс написал забавную и честную книгу «Научимся сидеть спокойно» (Teach Us to Sit Still), в которой изложил свои скептические блуждания «в поисках здоровья и исцеления». Мучаясь от постоянных болей в тазу и паху, Паркс сталкивается с перспективой операции, которая, однако, вызывает у него вопросы. Постепенно он переходит к альтернативным толкованиям собственного состояния, не полагаясь на истину, преподносимую урологами, читает self-help-литературу и интернет-форумы, посещает ретриты, узнает много нового и в какой‑то момент даже решает покончить с писательством. Читатель сопереживает Парксу, болеет за него и вместе с ним, но многочисленные литературные отступления, рефлексии и попытки разобраться в хитросплетениях сознания и тела, в серой зоне «психосоматики» (сам этот термин тоже ставится под вопрос) сбивают обычный для self-help настрой: в конечном счете у читателя не остается ни рецепта, ни даже какого‑то целостного ощущения завершенности, успеха или надежды.

Не так‑то просто определить жанр книги Паркса. Он выполняет все законы self-help, описывая, например, состояние «до» обращения и «после». «До» Паркс представляет собой комок нервов, который, однако, не ощущает себя таковым. «Напряжение» кажется сначала метафизическим, но потом — за счет медитативных практик — постепенно проявляется и дает с собой работать. Одновременно книга читается как мемуары (о детских годах, отношениях с отцом-священником, о попытках перещелкнуть собственное состояние сплавом на байдарке). Но это еще и метароман или мета-self-help, поскольку большую часть времени Паркс читает одно из популярных пособий и пытается применить его к себе. «Обращение» Паркса остается фиктивным: даже после випассаны он не становится другим человеком, не готов проповедовать и даже не готов не болеть. Скорее, вопрос в том, как сжиться с самим собой, если в какой‑то момент это стало проблемой.

Другим, более жестким, примером «поражения» (или пирровой победы) может считаться вышедшая в 2014 году повесть франко-марокканского писателя Тахара Бенджеллуна «Ампутация» (L’ablation). Автор описывает свою историю после операции по удалению простаты, и, хотя формально книга вписывается в жанр воспоминаний раковых больных, ее можно прочитать как контрапункт к Парксу: последний останавливается на пороге операции и описывает зависание в семиотическом пространстве сознания и тела, тогда как Бенджеллун выбирает на развилке другое направление и говорит о жизни, которая лишается смысла после определенной физической процедуры. Рассказывая о тяготах асексуальной жизни после операции, он ломает табу, не позволяющие увидеть довольно простую вещь: часто приходится жить, уже не надеясь на «нормальную» жизнь, на тот самоочевидный прибавочный продукт счастья и невинности, который неизменно обещают как медицина, так и self-help. Пределом самопомощи тут, как и у Паркса, становится «выживание» — вот концепт, на который неявно был наложен запрет даже не литературой или пособиями по обращению с собой, а господствующим консенсусом, ведь каждый раз, обещая выживание, жизнь, считается, сама должна обещать нечто большее.

comments powered by Disqus