The Prime Russian Magazine

I

В приговоре так и написали: «с целью убийства на почве сострадания». Это дело прогремело в конце нулевых годов как «эвтаназия по‑уральски» — душервущая история хорошего мужика, у которого мучительно умирала любимая жена, долго просила: «Убей, освободи», он и убил, связав удавку из сам не помнит чего, не то веревки, не то проволоки, а после похорон пришел в милицию с повинной — и сел на десять лет. Эвтаназия, как и другие этически неразрешимые вопросы, — тема лакомая, тут всяк спешит произнести свои драгоценные трюизмы, поэтому говорили и писали об этом случае много, узнаваемо: мол, была бы у нас цивилизация и гуманистические Нидерланды или хотя бы добрый доктор Кеворкян, не понадобилась бы удавка сварщику Майоршину, отошла бы его возлюбленная в мир иной культурно и элегантно.

Я была в Асбесте после приговора — и уехала в убеждении, что эвтаназия здесь вовсе ни при чем, а фон трагедии и есть ее главное действие. История болезни и умирания Светланы Юдиной (прекрасивой блондинки 40 лет, работницы асфальтового завода) представляет собой список благодеяний и список злодеяний отечественной медицины — не два листа, но единый свиток, избавленный от абзацев. Было так: уже уходя с мартовской вечеринки, дожидаясь такси, веселая Светлана попробовала сделать «колесо», упала — и не смогла встать. Раздраженный фельдшер скорой помощи зачем‑то попытался усадить ее на диван — в этот момент, видимо, и произошло непоправимое смещение сломанных шейных позвонков. Операция не помогла, Юдину приговорили к полной неподвижности. Отчаявшийся Майоршин отправился в Екатеринбург и просто пошел наугад по больницам с ее снимками, вот в одной заинтересовались и предложили операцию: сложную, из разряда «высокотехнологичных», причем по квоте, бесплатно — удача неслыханная. Хорошо ли прошла операция — судить трудно, потому что у Светланы начался сепсис, обнуливший все надежды. Возник он, как считают, от пролежней, от плохого ухода. Майоршин хоть и приезжал — за 80 километров — почти ежедневно, но не мог бросить работу, а выхаживать больную было некому. (Дело привычное: здесь у нас ювелирнейшая хирургия, сияющий хай-тек, а здесь — пещерная реабилитация и санитарка со ссаной тряпкой.) Светлану выписали и отправили обратно в Асбест. Всю дорогу она лежала на дощатом помосте в трясучем москвиче майоршинского друга и страшно кричала на каждом ухабе. Бесплатный спецтранспорт ей, страдающей от каждого прикосновения, почему‑то не полагался, за него запросили совсем немыслимые деньги. Ее вернули в асбестовскую больницу, а потом выписали домой с прогнозом «еще два дня проживет».

Но дома она прожила почти месяц — неподвижная, гниющая заживо, красивая и молодая.

Сестра осужденного Ольга, воспитательница детского сада, рассказывала мне, что уже в последние дни к Свете присылали медсестру из поликлиники, и она такая оказалась хорошая! Сказала, что ей положено обезболивающее — представляете? — бесплатное. Олег один памперс по три раза замывал, они дорогие, памперсы‑то, он спал рядом с ней по десять минут, сам перевязки делал, каждая по 40 минут, однажды родственница увидела — ей стало дурно, запахи… Та хорошая медсестра обещала похлопотать насчет наркотиков, но не успела — случилось ЭТО, Майоршин взял удавку… «Что же, — спрашиваю, — сам Олег не потребовал обезболивающих?» — «Они ведь не сказали, что нам ПОЛОЖЕНО. Мы СЛУЧАЙНО узнали».

Кроткие люди, вот что поразительно. Кротость эта состоит из самого печального правового невежества, помноженного на фатализм и вместе с тем на какую‑то удивительную незлобивость: простой человек по‑прежнему смотрит на врача снизу вверх, хлопочет лицом, кивает и смиренно сутулится. Ни фельдшер-коновал, ни областной медцентр, где началось заражение крови, ни райбольница, не давшая себе труда озаботиться паллиативным сопровождением, — никто не виноват, разве что неудачное «колесо»… Так мир устроен: планида, судьбина, рябина. Внешний человек по крайней мере задастся вопросом, но незлобивые близкие только разводят руками. Или задумываются, но как‑то безнадежно: до бога высоко, до правды далеко, а врачи, говорят, переписывают медкарты.

Этот фатализм бедности, эта выученная беспомощность — кажется, главная засада в наших отношениях с новой, конвульсивно реформирующейся бюджетной медициной. Суровые годы настали: сегодня, чтобы выжить, пациент и его близкие просто обязаны стать профессиональными занудами, крючкотворами, бюрократами и, может быть, даже сутягами. Не в том смысле, чтобы лезть темным пациентским рылом в протокол лечения, но в том, чтобы твердо знать, какое ты право имеешь и что тебе от этой системы положено. Пациент, если он хочет жить, обязан быть компетентным, просвещенным, ведающим, что, почем и где лежит. Законы в сфере здравоохранения у нас неплохие, и даже бюджеты, если в упор посмотреть, не всегда трехкопеечные, и врачи на личном уровне все милые люди. Но с недавних пор, когда медицинскую помощь объявили услугой, а пациента, соответственно, потребителем этой услуги, прокалькулированной до сотых долей копейки, медицина как гуманитарное пространство стала сходить на нет, разного рода ad hominem накрывается медным тазом, и нужно искать какой‑то новый язык с новым услуговым здравоохранением.

…А иначе как? Иначе — в москвич, на доски.

II

Врач, конечно, совсем не враг, мы все про него знаем: замордован бумагами по самое не могу, нагрузки — непомерные, норматив — 15 минут на прием, да, унизительные зарплаты, да, берет или не берет, пьет или не пьет, совершенная свинья или высокий подвижник, как правило, не выносит критики (чуть ли не любая дискуссия об ответственности врачей упирается в остроты про «дела врачей» и «Лидию Тимашук» — всех не перевешаете!). Все правда, и клише «у каждого врача свое кладбище» и «одного загубил, зато тысячу спас» друг другу не особо противоречат. Шить каким бы то ни было врачам душегубство столь же вздорно, как и видеть в каждом из них доктора Гааза, — но все чаще, все активнее пациентский мир начинает разговаривать со своими лекарями шершавым языком судопроизводства.

Судиться стало легче. Во-первых, изменился пейзаж: права больного начали защищать пациентские организации и региональные центры медицинского права, медико-страховые центры — их десятки, если не сотни, по всей стране. Система эта работает несовершенно и не повсеместно, но все‑таки работает. Появилось больше возможностей для действительно независимой экспертизы. В прошлом году в России прошло более 300 процессов по искам пациентов к врачам — и примерно в 70 % случаев эти иски удовлетворялись.

Во-вторых, в дело вступил фактор больших (или относительно больших) денег. Суды стали назначать весомые, совсем не формальные компенсации вреда — и материального, и морального — пострадавшим от действий врачей. В мае случилась настоящая сенсация: петербурженке Ирине Разиной присудили за моральный ущерб, вызванный «неправильной тактикой ведения родов, и нанесение вреда здоровью», аж 15 миллионов рублей. Беспрецедентная в отечестве компенсация (хоть все равно далекая от западных бешеных мильонов совсем не рублей). Сын Ирины, жертва квалифицированного родовспоможения, два года прожил в вегетативном состоянии и умер незадолго до суда. У Разиной были сильные адвокаты, три экспертизы (Росстраха, Росздравнадзора и Минздрава) и огромное желание добиться справедливости. За одни только экспертизы она заплатила 292 тысячи рублей.

Размер компенсаций растет в режиме «от окраины к центру», или от периферии к мегаполисам. Екатеринбурженка Мария Пономарева недавно отсудила два миллиона рублей — ее сын по небрежности акушеров получил родовую травму, практически лишившую его будущего. Московская пациентка отсудила миллион за забытую в ее животе марлю, но ровно столько же получила и мать новосибирской девушки, погибшей после необоснованно назначенной операции. В Муроме пациентке ошибочно диаг-ностировали рак и ампутировали грудь — увы, совсем недорого, в 250 тысяч рублей, оценил суд этот ущерб. Даже в богатом Ханты-Мансийском округе жмутся: мальчику, ставшему инвалидом из‑за неправильных действий анестезиолога, назначили компенсацию в 600 тысяч: гуляй — не хочу. Или вот пронзительный случай с жительницей Вологды: всего‑то сломала мизинец, для лечения перелома врачам понадобилась костная ткань из ее бедра — и таким образом у нее исхитрились забрать эту ткань, что вскоре ногу пришлось ампутировать до самого бедра. Решение суда: две больницы должны оплатить стоимость протеза плюс 550 тысяч рублей за моральный вред.

Возможно, скоро мы услышим о новой рекордной компенсации: на рассмотрении в одном из новосибирских судов находится иск на 25 миллионов рублей — столько семья погибшей роженицы затребовала от роддома. Прежде такие суммы казались фантастическими, сейчас — уже нет.

Все это, с одной стороны, отрадно: наращивает мускулы медицинская адвокатура, формируется институция. С другой стороны, юристы говорят о «пациентском экстремизме» — не вышеперечисленных случаях, за каждым из которых огромная трагедия, но о другом потоке — валообразном росте необоснованных, зачастую вздорных обвинений, а сами врачи — о том, что дальнейшая юридическая экспансия может повернуть их в сторону так называемой выжидательной медицины (избыточная диагностика, сложная система перестраховок, размытая структура принятия решений). Страхования от врачебной ошибки пока что нет, но разговоры о его необходимости ведутся.

III

Но есть еще один язык — язык публичного протеста. Митинг в защиту врачей — дело привычное, но против врачей — это свежее. В прошлом году в городе Кудымкаре Пермского края прошел митинг матерей, потерявших детей из‑за халатности врачей окружной больницы: всего за три года, посчитали они, в больнице умерли 22 младенца. На площади собрались около 200 человек под лозунгами «Нет белой халатности» и «Мы рожаем детей не для кладбища». Проверки особенного ужаса не выявили, врачей пожурили, а потом уже состоялся суд.

На два года условно осудили инфекциониста Носкову. Преступление ее состояло в том, что она (работавшая на две с половиной ставки) не прервала свой выходной и не пришла посмотреть на годовалую сильно температурящую девочку с непонятным диаг-нозом, а просто распорядилась по телефону перевести ее в реанимацию. Ее, собственно, и не вызывали официально, но должна была прийти и поставить диагноз — других инфекционистов в тот день не было. Через несколько дней девочка умерла от менингита, при своевременном диагнозе ее можно было бы спасти. От наказания врача освободили по амнистии, но присудили к выплате штрафа в 1,2 миллиона в пользу родителей умершей девочки.

И вот я думаю про инфекциониста Носкову: как же она соберет этот штраф в своем Кудымкаре, и про вдруг заговоривших, зашумевших кротких людей, про преступления и наказания, покрытые миллионными отступными, про язык судебных повесток и язык родительских проклятий, несущихся по снежной площади куда‑то в ноги новогодней елки, про робкое «мы не знали, что нам положено» и третью вахту памперса. Утешения не будет, баррикаду не разберут, но, по крайней мере, мы пытаемся переговариваться, и лучше так, чем никак.

comments powered by Disqus