The Prime Russian Magazine

У Оливера Сакса странный статус. Он был хорошо известен просвещенному и любопытному читателю, по его книгам снимают фильмы и пишут оперы, книгу «Пробуждения», принесшую Саксу известность, например, высоко ценил Уистен Хью Оден. Однако, несмотря на многочисленные почетные звания, с научным статусом у Сакса возникали проблемы. Другие неврологи и представители нейронауки как будто не считают его за своего. Его стиль слишком экспансивен и лиричен, не соблюдает стандарты научного представления кейсов, и вообще — библиография в его книгах несолидная. Да и с врачебной этикой у него не всегда все гладко: его нередко обвиняли в эксплуатации пациентов и даже назвали «человеком, который принял своих пациентов за литературную карьеру». По идее, Саксом должна была бы интересоваться философия сознания: его кейсы ей идеально подходят; но таких работ тоже не видно. Более того, британский философ Колин Макгинн написал крайне скептическую рецензию на «Человека, который принял свою жену за шляпу», упрекнув Сакса среди прочего в том, что тот не пытался разобраться в проблеме отношений мозга и сознания, а его постоянные отсылки к философии (поминаемые всуе Витгенштейн, Ницше, Кьеркегор и пр.) — пустой namedropping, так что даже Юма (на пассаж которого о том, что мы не что иное, как «связка или пучок восприятий», Сакс так любит ссылаться) он якобы понимает ошибочно. Конечно, статья написана Макгинном в 1989 году, и в книгоиздании с тех пор многое изменилось – популяризация науки, которой отчасти занимается Сакс, нашла в нем свое почетное место.

Тем не менее Оливера Сакса преданно любят в литературной и художественной среде. И этому есть вполне убедительное объяснение: Сакс в некотором роде «модернист», точнее, описываемые им кейсы превосходно иллюстрируют и обосновывают приемы модернистского искусства. Взять классический случай профессора П., «человека-который-принял-жену-за-шляпу». Профессор П. живет в состоянии постоянного остранения. Он погружен в детали, которые никогда не собираются в целое. Природа пошутила над ним, наделив его «близким зрением», максимальной приближенностью к вещам, разрушающей перспективу, а вместе с ней — и нормальное восприятие. Профессор П. все видит в остраненном виде, будь то перчатка («непрерывная, свернутая на себя поверхность <…> и вроде бы тут имеются <…> пять кармашков») или роза («изогнутая красная форма с зеленым придатком»), так, как будто их описывает поэт-авангардист. У него поразительная способность к анализу вещей, но способности к синтезу он лишился.

Тема памяти, которой Сакс много занимался, — тоже модернистская. Более того, его амнезики и пациенты с другими расстройствами часто живут в состоянии своеобразного паратаксиса. Паратаксис, как пишет Жак Рансьер, — характерная особенность современных искусства и литературы, когда в тексте люди, события и вещи оказываются абсолютно равны и соположены друг другу в силу распада традиционных причинно-следственных связей и иерархий. Расстройство амнезика Джимми из главы «Заблудившийся мореход» тоже можно описать как паратаксис: его сознание — лишенное единства скопление случайных и совершенно равноправных деталей. Точкой сборки, по Саксу, обычно выступает эмоциональная реакция. Соответственно, ее атрофия ведет к распаду личности пациента. Это можно сравнить с эмоционально-нейтральным или намеренно «анестезированным» стилем модернистской литературы, например «нового романа».

Еще очевиднее все в случае галлюцинаций, которым Сакс посвятил отдельную книгу. Галлюцинации можно понять как вúдение машинного филума, о котором писал Делез. Проникновение в основу мироздания, ноуменальное зрение, к которому стремился высокий модернизм в живописи. При этом галлюцинации порой вполне совместимы с нормальной жизнью, главное — не дать им себя интерпеллировать и воспринимать с максимальной дезаффектацией. То есть важно поддерживать их в состоянии своеобразного произведения искусства, с которым ты по каким-то причинам оказался намертво связан.

Много у Сакса историй, связанных с потерей проприоцепции, или суставно-мышечного чувства. Пациентке по имени Кристина тело перестало даваться в ощущениях, и потому она вынуждена управлять им на сугубо рациональных началах. Непрерывно контролировать все: осанку, выражение лица, голос, интонацию. В результате получается нечто нарочитое и искусственное, судя по описанию Сакса, очень похожее на то, что требуется от актеров в авангардном театре, — полная и всеохватная телесная рефлексия, разобранное и пересобранное на новых основаниях тело. Сакс назвал кейс «Бестелесная Кристина», но в действительности его пациентка — телесная машина.

Профессора П., принявшего жену за шляпу, Сакс и сам сравнивает с компьютером, распознающим формальные паттерны, но не узнающим лица и не считывающим эмоции. (Постгуманистическое сравнение психического больного с машиной сегодня стало общим местом. Возможно, тем самым мы пытаемся себя успокоить: машины — это всего лишь люди с психическим расстройством, те же инвалиды.) Вообще, случай профессора П. так хорош (и так популярен), что иногда кажется, что Сакс его придумал — как, возможно, и другие случаи. Ну или как-то довел их до ума, создал собирательный образ из нескольких персонажей — какие еще есть технологии написания занимательных статей, очерков и книг, не всегда совместимые со стандартами документальной точности? А Сакс как будто подыгрывает нам, то и дело ловко подбрасывая отсылку к модернистской или протомодернистской литературе. В описании случая профессора С. — это Лев Толстой, который, собственно, изобрел остранение. В одном из рассказов о пациентах с синдромом Туретта — эпизод из «Записок Мальте Лауридса Бригге». Вопрос, привирает автор или нет, далеко не праздный. Свидетельства Сакса ценны именно как документальные. Его популярность у литераторов, композиторов и режиссеров связана не только с тем, что он поставщик сюжетов, но и с тем, что он создает алиби для модернизма и авангарда, проблема которых зачастую в том, что объективность полностью разрушена, а у субъективности или фантазии нет границ, а значит, «все возможно» и оттого теряет всякий смысл. Но вдруг за причудливыми сюжетами начинает проглядывать вполне объективный паттерн. Странности фундируются реальностью и наукой. За сумбурными и эксцентричными выходками, оказывается, стоит поражение конкретного участка мозга, который Сакс всегда дает себе труд четко идентифицировать. Оливер Сакс дарит модернистскому и авангардному искусству логику и когерентность. Главный модернист — это в пределе сам мозг, который в норме лишь маскирует свои собственные отстраненность и чуждость, пытается быть человеком, но это у него не всегда получается. В казусах, описываемых Саксом, эта завеса синтеза, понятности, человечности срывается, и за каждым простейшим актом выстраивается вереница сложных микроактов, тиков и рутин, с которыми мозг порой не справляется, превращая своего носителя в эксцентрика. Но не в чудовище и даже не в сумасшедшего.

Профессор П. для Сакса — как Эмма Бовари для Флобера. Как и его герой, врач и сам страдает от визуальной агнозии, но только не в столь острой форме. Он не узнает лица и места. Сакс вообще страдает от множества болезней: помимо слепоты на лица у него с детства мигрень с галлюцинациями, однажды он сломал ногу в горах и после операции долгое время воспринимал ее как посторонний предмет (об этом написана «Нога как точка опоры»). Из-за прозопагнозии Сакс патологически робок и всю жизнь избегал общения (в вышедших в 2015 году мемуарах Сакс признался в гомосексуальной ориентации, но написал, что уже более 30 лет живет без секса). Он часто терялся на улице и мог даже не узнать свой собственный дом, несколько раз проходя мимо. Сакс идентифицирует лицо в качестве лица, то есть как один родовой объект из прочих (животных, зданий, камней и т.д.), но не может выделить индивидуальные черты, хотя способен опознать знакомого и даже близкого человека по особым приметам — родинке, кустистым бровям и пр. Как тут не вспомнить Магритта, картины которого так любят ставить на обложки книг Сакса. Интересно, что себя он тоже порой не узнает в зеркале. Возможно, его знаменитая борода — эта особая примета, без которой он просто не сможет побриться (в конце концов, мужчина бреет исключительно себя, если он не работник барбершопа, но для этого себя надо сначала как-то заприметить).

Были у Сакса и пациенты, проходящие, скорее, по ведомству постмодернизма, чем модернизма. Например, пациент с синдромом Корсакова, вынужденный постоянно порождать конфабуляции, чтобы компенсировать полную амнезию. Он должен без устали трудиться, как настоящий дзанни из комедии дель арте, — производить отсутствующую у него личность. Но за его выдумками нет никакого ядра, никакой истины. И Сакс его явно недолюбливает.

Ведь несмотря на завлекательные модернистские сюжеты, Оливер Сакс был и остается гуманистом и не верит в смерть субъекта. Своими предшественниками он считает доктора Уэйра Митчелла, писавшего о больных с ампутированными конечностями и фантомными болями во времена Гражданской войны в Америке, и Генри Хеда, писавшего, в частности, об афазии и других расстройствах речи. Их объективистские и дистанцированные описания Сакс всегда хотел дополнить, так сказать, неврологией с человеческим лицом: описанием с точки зрения пациента, жизненным нарративом, а не просто констатацией расстройства той или иной функции мозга. Он нашел поддержку в трудах А.Р. Лурии. Как советский нейрофизиолог, работавший с людьми, травмированными на войне, Лурия был ориентирован на реабилитацию, на то, чтобы поставить человека в строй, на героическую борьбу с недугом. И эту ориентацию Сакс у Лурии, безусловно, перенял. Ему интересно не просто описать болезнь, но показать, как люди с нею выживают и борются. Сакс хочет ни много ни мало восстановить распавшееся единство личности пациента. И тут у него опять дело не обходится без философии: нужно преодолеть Юма при помощи Канта, превратить человека как «пучок восприятий» в устойчивую самость, self (Макгинн наверняка добавил бы, что Канта Сакс тоже не понял или переврал).

Характерный способ преодоления недуга, который то и дело появляется в историях пациентов доктора Сакса, — то, что стало называться состоянием потока. Термин в 90-е годы ввел психолог Михай Чиксентмихайи, и он обозначает счастливое состояние полной включенности в какой-то вид деятельности, позволяющий забыть о себе и играючи добиваться поставленных целей. Сакс описывает хирурга с синдромом Туретта, который во время операции забывает о своих тиках и навязчивых состояниях, полностью контролирует себя и ситуацию, несмотря на то что трагедия туреттиков, как считает Сакс, в том, что их «я» не в состоянии сдерживать импульсы «оно». Нечто похожее происходит и с профессором П., музыковедом по профессии, когда он слушает музыку или ест пирожные, прекрасно их идентифицируя и не путая с ногой, перчаткой или шляпой. Подобно тому как гоняющиеся друг за другом Том и Джерри, стоит им посмотреть под ноги и увидеть пропасть, тут же упадут, так и пациенты Сакса, сбившись, снова погружаются в свои эксцентричные состояния.

Чаще всего Сакс в объяснении своих кейсов имплицитно ссылается на модулярную модель функционирования мозга, в которой мозг поделен на отдельные участки-модули, каждый из которых выполняет специфическую функцию, лишь отчасти пересекаясь с функциями других таких же модулей. Когда один из модулей выходит из строя, другие модули могут взять на себя его функцию, а могут и не взять, но, главное, вся система в целом не ломается и может более или менее продолжить функционировать. Модулярность хорошо сочетается с принципом остранения. Остранение — это не что иное, как денатурализация. Нечто казалось «природным», органическим единством, но на самом деле поддается дальнейшему делению на составляющие, сочетание которых может оказаться случайным или искусственным. Модулярная теория разлагает некое органическое единство, а именно мозг и интеллект, на участки, за которыми закреплена та или иная функция, которая может работать или не работать по отдельности от всех остальных. Вот, например, расстройство функции чтения. Престарелый автор детективов берет свою утреннюю газету и видит, что все в ней написано то ли китайскими, то ли корейскими иероглифами. Он снимает книги с полки — то же самое. Далее выясняется, что он также не может читать указатели и цифры и что причиной тому был инсульт. Однако его алексия оказывается, если говорить техническими терминами, «синеаграфией», то есть писать (и печатать на компьютере) он все еще может, потому что за письмо в мозгу отвечает другой модуль, хотя он и не в состоянии прочесть написанное. В итоге герою удается научиться кое-как читать, в том числе рисуя контуры букв языком во рту в процессе чтения, но, главное, он продолжает писать и уже после этого выпускает мемуары и еще два детектива.

С модулярностью, правда, есть одна проблема для бессмертия души, к вопросу о которой Сакс весьма неравнодушен. То и дело он спрашивает сестер-монахинь в больнице, в которой работал, есть ли, по их мнению, душа у того или иного пациента. Но если отдельные функции мозга как пристанища души будут отпадать по ходу дела и сами по себе сохраниться не смогут, что же будет с душой, которой придется воскресать без этих ее частей, той ее малой толике, которая останется? Или же воскреснуть в полной мере смогут только те души, которые были в мозге, умершем сразу и целиком, не растеряв своих частей? Возможен, конечно, и еще один вариант: воскресшей душе уже не нужно будет что-то такое особое делать, работать, много читать или писать, используя свои модули, а потому в этой праздности функциональные способности ей и не понадобятся. В определенном смысле Сакс своими историями говорит нам: даже если многие функции отпадут или соберутся в новом причудливом порядке, мы все равно сможем остаться собой, не превратиться в нечто неизвестное и монструозное. Сможем узнать себя, хотя, возможно, для этого уже сейчас полезно обзавестись бородой, скрывающей лицо.




Фото: lvz-online.de



comments powered by Disqus