The Prime Russian Magazine

В ту ночь я почти не спал, хотя бессонницей обычно не страдаю. Под утро я оставил тщетные попытки уснуть и отправился по узким улочкам Катманду в пекарскую лавку, где каждое утро две улыбчивые женщины готовили сэл-роти — крупные бублики из рисовой муки, жаренные во фритюре, распространенный непальский завтрак. Восхитительные свежеприготовленными, эти бублики абсолютно несъедобны в холодном виде — обычно я брал два горячих или только один, если они уже немного остыли. В это утро я немного припоздал и купил один бублик, как обычно, ввернув словечко-другое по‑непальски, что всегда по‑детски веселило их. Живы ли сейчас эти милые люди?

Вернувшись в свою комнатушку на четвертом этаже семиэтажного блочного здания и позавтракав рисовым бубликом с чаем, я включил ноутбук и погрузился в работу над одной му-зыкальной идеей, пытаясь подружить в аранжировке непослушный контрабас с барабанами и струнной секцией. Примерно в полдень я прервался, чтоб замешать себе в пиалу дахи с битым рисом (сухими рисовыми хлопьями, их можно жарить, есть сырыми или, собственно, замочить в дахи — местной простокваше) и оставил настояться минут на десять. Обычно этих минут хватало на то, чтобы рис успел размякнуть и набухнуть. В данном случае их хватило на то, чтобы мир полностью изменился.

Не берусь точно описать само начало, но то, что произошло, нельзя назвать толчком — все здание сначала как‑то задрожало, а потом стало в буквальном смысле танцевать, увеличивая амплитуду колебаний по непредсказуемой траектории. На фоне песни, которая играла у меня в наушниках, я слышал крики людей с улицы, визг тормозов, звуки дребезжащей и падающей посуды, а также других предметов, но самыми жуткими, пожалуй, были треск и вой, которые издавало само танцующее здание. Что происходит, я понял сразу, поскольку во время двух прошлых посещений Катманду я уже ощущал подземные толчки, один из которых был достаточно сильным для того, чтоб сдвинуть мою кровать на полметра вперед, но то, что происходило сейчас, было нечто совершенно невообразимое: дом просто рушился на моих глазах. Я был напуган, но мозг работал на удивление четко, как будто кто‑то невидимый курировал все мои действия. Я сорвал с себя наушники и вскочил с кровати. Меня бросило влево на стену, но я удержался на ногах и распахнул дверь на лестничную площадку. Параллельно моему дверному проему, всего в полуметре, нависало что‑то вроде балки, и решив, что это самое безопасное место, я встал под нее, держась руками за стены и непрерывно повторяя дрожащим от страха голосом: «Ом Нама Шивайя, Ом Нама Шивайя, Ом Нама Шивайя…» Я старался сосредоточиться на мантре, наблюдая за тем, что происходило за окном моей комнаты. Снаружи пролетали фрагменты крыши, цветочные горшки, а в какой‑то момент полилась еще и вода. Я успел подумать, что это, видимо, полопались трубы, но позже знакомый парень, наблюдавший всю эту вакханалию с крыши соседнего здания, рассказал, что два пластиковых пятисотлитровых бака с водой просто унесло с моей крыши. Вдруг все стихло. Здание, скрипя, еще качнулось несколько раз по инерции и остановилось. Мимо меня вниз по лестнице пробежала крепкого сложения девушка, по‑видимому, израильтянка, что‑то бормоча на своем языке, — на плече ее была сумка, а в руках какие‑то вещи. Она здорово грохнулась на лестнице, но, словно не чувствуя боли, подхватила выпавшие из рук предметы и, продолжая бормотать, побежала дальше. Я все еще читал мантру Шиве, но уже полушепотом — руки и колени тряслись, дыхание сбилось, но паники я по‑прежнему не ощущал. Было ощущение очень плавного покачивания, как будто находишься на большом корабле в тихую погоду.

* * *

Моя гостиница находилась в самом центре исторического центра города, на улице с неофициальным названием Фрик-стрит (Freak St) — название это ей дал не кто иной, как Джим Моррисон во время своего посещения Катманду в конце 60‑х, поскольку на этой улице, в то время абсолютно легально, был огромный рынок по продаже марихуаны, гашиша и всего такого прочего. Сама улица, как и все соседние в округе, была очень узкой и вдобавок утыкана постройками по семь-восемь этажей, так что оставаться здесь было крайне опасно. Но если пройти по ней около 150 метров, то попадаешь на достаточно просторную площадь Басантапур, где обычно размещался рынок сувениров и антиквариата. Я быстро надел кроссовки, заправив шнурки вовнутрь, чтоб не терять времени, схватил кожаную куртку а-ля Стив Маккуин, мобильный телефон и ноутбук. О паспорте и деньгах я тогда и не думал .

На улице валялись опрокинутые мотоциклы, куски штукатурки, кирпичи. Люди суетились, но какой‑то особенной паники и истерии не ощущалось — и также не было видно пострадавших или погибших. Я мельком оглядел здания на Фрик-стрит, и, за исключением одной старой постройки, вроде все было на месте — в некоторых домах образовались серьезные трещины, но благодаря тому, что большинство их стояли вплотную друг к другу, они выстояли. Мое же здание было высоким и узким, поэтому его и раскачивало так сильно во все стороны. В какой‑то момент я даже подумал, что все не так уж серьезно, но потом взгляд мой упал на ту часть площади Басантапур, где виднелась часть дворцового комплекса Хануман Дхока. Огромный храм в виде пагоды, стоявший сразу за стеной дворца, сильно пострадал — часть крыши обвалилась на дворцовую стену, которая, в свою очередь, тоже рухнула. Я почти бегом добрался до площади, перепрыгивая на ходу через лежащие мотоциклы. Как я узнал позднее, во время землетрясения ни один мотоциклист не смог удержаться на дороге, попадали абсолютно все.

Площадь уже была переполнена, люди кучковались ближе к центру на относительно безопасном расстоянии от зданий. С жилой стороны площади, где располагались отели и рестораны, все дома были на месте, правда на некоторых зияли глубокие трещины, на стороне дворцовой стены разрушений было больше — часть стены местами осыпалась, обнажив интерьеры музейных комнат, и несколько массивных колонн из колоннады дворца вывалилось на площадь. По диагонали от того места, где Фрик-стрит впадала в площадь Басантапур, находится площадь Дурбар, самое сердце Катманду, с ее великолепными древними храмами, некоторые с пирамидальными основаниями и крышами в виде пагод. На ступенях пирамид обычно сидят люди, фотографируют, читают газеты, кормят голубей. Площадь превратилась в руины. Там было как‑то слишком тихо и немноголюдно для субботнего полудня — у меня и мысли не возникло, что многие из тех, кто оказался в тот момент на площади, сейчас просто погребены под этими завалами.

Тут я увидел и первую пострадавшую: мужчина быстро пронес мимо нас маленькую девочку, голова ее была в крови, девочка молчала и озиралась по сторонам, не понимая , что с ней происходит. В тот момент я почему‑то подумал о Кумари, живой непальской богине, которую специально отбирают из девочек четырех-пяти лет из особой касты и по особым признакам. Я часто думаю о ней, и мне ее немного жалко как ребенка, лишенного детства, друзей, обычных игр и шалостей, — что называется, трудно быть богом… Дворец богини Кумари находился как раз на стыке площади, где мы стояли, и разрушенной площади Дурбар. Внешняя отделка дворца не так давно была отреставрирована, но внутри тем не менее оно оставалось все тем же древним и ветхим строением XVIII века. Оглядев его внимательно, я не заметил ни одной трещины. Потом, после следующего землетрясения, я спрашивал моих непальских друзей: «Как там Кумари, все ли окей?» На меня смотрели как на идиота: «А что с ней будет? Она ж богиня…»

На этой‑то площади нас и застиг новый толчок — тоже достаточно сильный, но все же это был именно толчок в несколько секунд. То, что я пережил в номере моего гестхауза, на мой, конечно, не совсем адекватный взгляд, длилось около минуты, а именно длительность землетрясения определяет масштаб разрушений, и уже в меньшей степени — его магнитуда. Все эти цифры: 7,6, 7,8, 7,9, 8,1, зафиксированные в момент первого толчка сейсмологическими станциями, на самом деле не имеют принципиального значения. Люди еще теснее сместились к центру площади, но, кроме незначительного количества упавших кирпичей, новых разрушений не последовало.

В этот момент я увидел одного нашего соотечественника по кличке Бабá (имени его я до сих пор не знаю), старожила Фрик-стрит, который, не заметив нас, шел в сторону площади Дурбар. Почти сразу я увидел и Бибека — он гитарист, вокалист и композитор, и мы подружились с ним, когда я работал над одной из его песен. Вообще, надо сказать, что Непал — не такая пуританская страна, как Индия: женщины работают в сфере услуг, связь до брака не есть преступление, девушки на улице бросают на тебя откровенные взгляды, а не опускают глаза. Возможно, как некое следствие этого, рок-н-ролл здесь в почете: помню, первый раз после Индии меня поразило то, что я часто вижу людей с гитарными чехлами на улицах, а из окон иногда доносятся звуки барабанной установки или целого репетирующего бэнда, много клубов с живой музыкой из рок-классики 60‑х, 70‑х. Есть даже несколько непальских металлических групп, которые не вылазят из заграничных турне и пишутся на английских студиях. Я и сам без особого труда влился в блюзовую тусовку непальских музыкантов — один корифей непальского блюза даже пригласил меня поиграть у него на концертах, но этим планам, увы, не суждено было сбыться… Надеюсь, что сам он в порядке. В Индии тоже есть джазмены и рокеры, но они почти бесследно растворены в общей массе национальной культуры. Так что, на мой взгляд, непальцы все же ближе к Европе, хотя и сохранили индийские душевность и общительность. Ни в других азиатских странах, ни в чопорной Европе, ни в угрюмой России общая масса людей так не радует, как здесь, — с ними действительно комфортно находиться рядом, несмотря на их корысть, хитрость и окружающие тебя грязь и бедность. 

* * *

Мы вышли на площадь Дурбар, где постепенно стал собираться уцелевший народ. Я заметил, что на каждом из разрушенных строений уже работают люди, пытаясь найти выживших среди обломков деревянных балок и кирпичей. Работали, в основном, простые непальцы и иностранцы, случайно оказавшиеся в этом месте, было и несколько полицейских, которые дежурили на площади постоянно, но помощь властей еще не подоспела, прошло каких‑то 15 минут после катастрофы. Была, например, одна удивительная непальская девушка, молодая и хрупкая, в очках, в приличной одежде и при мобильном телефоне, свидетельствовавшем о достатке. Работала она с таким бешеным рвением, что удивила бы, пожалуй, даже первых комсомольцев 20‑х годов.

Мне до сих пор стыдно за те 20 минут, в которые я все никак не мог включиться в работу, — возможно, пока я медлил, могла бы быть спасена еще чья‑то жизнь. Но я чувствовал себя здесь не у дел, совершенно лишним. Не знаю почему, но ноги сами понесли меня к руинам моего самого любимого строения на площади Дурбар — храма Кастамандап. Эта некогда величественная постройка считалась одним из самых древних строений в Непале, и говорят, что и самым древним деревянным строением в мире. Храм имел кирпичные основание и стены, а также черепичные крыши, но сами пагоды и хребет здания были выполнены из ствола всего лишь одного гигантского и очень крепкого дерева — видимо, по этой причине он так долго и простоял. Спасатели из случайных прохожих непальцев и иностранцев уже вели здесь работы, я подошел к ним и, слабо понимая, что делать, просто сел и начал откидывать обломки в сторону. Постепенно народу прибавилось, и кто‑то сунул мне в руки кирпич, я передал его следующему — так мы выстроили первую цепь. В работе появился хоть какой‑то смысл, поскольку только интенсивность и скорость могли сэкономить то время, которого не хватало еще живым людям под завалами. Постепенно в ход пошли пластиковые ведра и ящики, мешки и корзины — к нам присоединились мужчины и женщины из непальской армии и полиции, а примерно через час прибыл и первый экскаватор. Люди предупреждали об опасности порезаться или об излишней тяжести предметов криками Kila-kila! (kila — «гвоздь» по‑непальски) или Garango! («тяжелый»). Также звучали слова Khali basket! (khali — «пустой»), когда людям на верхушке срочно нужны были пустые корзины.

Среди обломков постоянно попадались мертвые голуби: даже птицы, гнездящиеся под крышей, не успели покинуть падающее здание, настолько неожиданно все произошло. У людей же, находившихся внутри, выбежать на улицу не было никаких шансов. Меня иногда спрашивают, видел ли я тела этих несчастных, — конечно же видел, и, уж поверьте, больше, чем мне бы этого хотелось. Но были и спасенные. Я помню лишь двоих человек, но уже на следующий день, когда я познакомился с Балкришной, который тоже работал на развалинах Кастамандапа, я узнал о еще двоих, найденных живыми. Это можно назвать чудом, поскольку кладка раскрошилась достаточно мелко и спастись от этих тонн кирпичей и черепицы можно было только под удачно упавшей деревянной балкой или в не тронутой разрушением нише — если не думать о наличии воздуха внутри завалов. Помню, как по соседней цепочке люди передали живого птенца, а ближе к концу раскопок двое непальцев бережно вынесли деревянную статую великого Гуру Горакханатха — основную святыню храма Кастамандап. Часа через полтора прибыли и специальные спасатели — они вытаскивали выживших и погибших на носилках и передавали их в полицейские машины. Появились военные журналисты с камерами и врачи, поскольку некоторым из работающих тоже требовалась медицинская помощь.

Неподалеку на площади я увидел Бибека и Бабу, только что закончивших работу. Мы пошли на Фрик-стрит, и по пути я обнаружил свой паспорт, который, видимо, вчера положил в рюкзак. В паспорте была и банковская карта, но снять сейчас деньги было нереально, весь город был предусмотрительно обесточен властями. Я тогда не задумывался об этом, но посудите сами: в большинстве стран Азии для приготовления пищи все пользуются газовыми баллонами, соединенными капроновыми шлангами с плитой. Шланги эти фиксируются к плитам просто так, без всяких креплений, а вентиль на газовом баллоне никто не перекрывает — ну, по крайней мере я этого никогда не делал, — так что, если учесть, что десятки, если не сотни тысяч этих баллонов опрокинулись от землетрясения, вырвав шланги из плит, то при всеобщем весьма плачевном состоянии электросетей нынешние разрушения показались бы детским садом по сравнению с вероятностью глобальных пожаров. Мы дошли до небольшого пятачка на Фрик-стрит, где стояли все наши гостиницы. Уже более профессиональным взглядом я оценил здание, в котором жил: дом был блочный, что большой плюс, такие дома намного устойчивее кирпичных, и даже при разрушении такого здания есть вероятность, что сами блоки сохранят свою форму. Минус же состоял в том, что тремя своими плоскостями он почти не касался других зданий, а в его крепкие несущие стены снизу глубоко вгрызались вестибюль и кафе — казалось, дом держался всего лишь на тонких колоннах. Возвращаться туда было безумием, но мне нужны были деньги, и я побежал по ступеням наверх. Я быстро открыл дверь и, не обращая внимания на предметы, валявшиеся на полу, сунул джинсы, в карманах которых были деньги, в рюкзак, схватил небольшую связку бананов со стола, закрыл дверь и кубарем скатился вниз.

* * *

На улице мы с Бибеком прикончили бананы, и он поделился со мной новостями: оказалось, что знаменитая смотровая башня Дарахара, которая находилась в паре минут ходьбы от нашего места и вписывалась в привычный вид города Катманду, как башни-близнецы в Нью-Йорке, была полностью разрушена. Это шестидесятиметровое белое сооружение с внутренней винтовой лестницей для посетителей уже было разрушено прошлым землетрясением 1934 года и затем восстановлено в 1956‑м. В этот субботний день на осмотр было продано около 300 билетов, но сколько посетителей находилось там на момент разрушения, определить было сложно — выживших практически не было. Кроме того, прошла официальная информация о новых, не менее сильных толчках. Вообще, землетрясения здесь не редкость, и непальцы в какой‑то степени привыкли к ним. Подобные вещи происходят примерно раз в несколько десятков лет. При этом никто всерьез не заботится о собственной безопасности. Помню, года полтора назад я жил на крыше на той же Фрик-стрит, и однажды в мою дверь постучали непальцы с просьбой одолжить мои столик и стул. Оказалось, они снимали на крыше какой‑то рэперский видеоклип. Я разговорился с продюсером этого ролика. Вид с крыши на закате был весьма живописным, и мы беседовали о странной и причудливой архитектуре этих плотно стоящих и высоких, по семь-восемь этажей, зданий. Тогда он мне и объяснил, что почти все эти здания надстроены незаконно, за взятки — официально разрешено строить не более трех-четырех этажей. Стоя на крыше, он обвел рукой все пространство района Басантапур: «Одно более-менее серьезное землетрясение — и все это рухнет как карточный домик…» 

Непальцы поразительно устойчивы к трагедиям — все как будто пребывали в эйфории,  давая понять, что переживают важный исторический момент. То и дело интересовались: а у вас в России подобное случается? На мой ответ, что и близко не бывает, заявляли с гордостью, что на их памяти такое тоже первый раз, а предыдущее знаменитое землетрясение было 82 года назад. Вероятно, когда бог у тебя с детства как член семьи, ты привыкаешь к осознанию того, что от тебя зависит немногое и в любой момент ты можешь лишиться всего.

На площади уже собиралась толпа. Мы нашли деревянную панель, положили прямо на мостовую и сели на нее. По прошлым посещениям Катманду я помнил, что если пройти от площадей Дурбар и Басантапур по Нью-роуд, то выходишь на две центральные односторонние дороги, разделенные огромным полем, созданным, видимо, для военных парадов или чего‑то в этом роде. Я там никогда не был, но часто проходил мимо — до него было всего около пяти минут ходьбы. Правда, надо было пройти всю Нью-роуд с ее пяти-восьмиэтажными домами, многие из которых не внушали особого доверия. Землю время от времени покачивало, улица была широкой, но высокие здания нависали прямо над нами. Я шел быстро, а иногда и пробегал мимо опасных строений. Было ощущение, как будто идешь мимо рычащего льва, который может кинуться на тебя в любую минуту. Я миновал Нью-роуд, пересек широкую дорогу и вошел в ворота на открытое пространство. 

* * *

Поле имело прямоугольную форму примерно метров 400 в ширину и 800 в длину. В левой его части, которая была метрах в 250 от нас, возвышались трибуны, закрытые крышей-козырьком на длинных металлических столбах, и предназначавшиеся, видимо, для высшего военного руководства и гостей на параде. Место это, как я позже узнал, называлось Тудикхел, и оно как будто бы специально было создано на такой случай — другого такого, думаю, не найти во всем Непале. Народу на поле было немало, но его размеры позволяли гостеприимно вместить и в несколько раз больше. Люди теснились вокруг костров, некоторые уже спали, укутавшись в одеяла, кое‑где даже виднелись палатки. Я подошел к первому попавшемуся костру, попросив разрешения погреться. Мне сразу же расчистили место. Выяснилось, что у этого костра собралась одна большая непальская семья. Нарен на правах главы семейства вскоре познакомил нас со всеми ее членами, включая спящих, но имен я тогда, естественно, не запомнил — тогда я еще не знал, что проведу с этими людьми целую неделю и они будут заботиться обо мне как о своем близком родственнике.

Метрах в сорока от нас находился массивный железный забор, за ним пролегала широкая и ярко освещенная улица. Год назад я ходил по этой улице до района Тамель, но никакого освещения здесь и в помине не было. Я еще тогда удивлялся, что это за центральная улица столицы, где после наступления темноты нужно ходить с фонарем, чтоб ненароком не свернуть себе шею, споткнувшись о валявшиеся повсюду камни. Но теперь, когда весь город остался без электричества, эта улица засияла от света фонарей. Нарен объяснил мне, что недавно индийское правительство премьер-министра Нарендры Моди решило осветить многие из центральных улиц Катманду, установив специальные фонари на солнечных батареях: днем они накапливали энергию, а ночью светили даже ярче обычных. На индийские деньги была построена и больница — огромное здание причудливой архитектуры, стоявшее через улицу по правую руку от нас. Рядом с ним, немного ближе к нам, виднелся старый британский госпиталь — это белое кирпичное здание выдержало землетрясение, но штукатурка и карнизы осыпались. Несмотря на процветающий туристический бизнес, экономика Непала, истощенная многолетней гражданской войной, находится в достаточно плачевном состоянии, и правительство частенько принимает помощь от своих ближайших соседей — Индии и Китая, а также Британии, Японии и других стран.

Постепенно народу прибавлялось, и у нашего костра появились новые люди. Среди них был парень по имени Джек. Сперва я подумал, что он непалец, — слишком свободно он общался с местными на их языке. Но когда он подсел поближе, в свете костра я разглядел, что он такой же гора (gora — «белый»), как и мы. Одет он был странновато для такой ночи — туфли, бейсболка, темные костюмные брюки и пиджак, надетый прямо на футболку. По какой‑то причине Джек (если это было его настоящее имя) не захотел открыть нам, откуда он родом. Его прекрасный английский выдавал в нем европейца, но по акценту определить точнее мы не могли. Он жил в туристическом районе Тамель, и землетрясение застало его в душе — он так и выскочил на улицу, обмотанный полотенцем. От повторного толчка прямо на его глазах обрушившаяся стена дома насмерть задавила женщину с ребенком. Он кричал и звал на помощь, но в создавшейся панике никому и дела не было еще до двоих жертв. Джек был немного пьян и пребывал в истерически-прекрасном расположении духа. Под утро он ушел и больше в лагерь не вернулся.

Ближе к четырем часам заморосил дождь, и мы с удивлением заметили, что многие, несмотря на опасность, решили покинуть лагерь и пойти по домам. В костер кто‑то положил резной деревянный брус, которому на вид было лет двести, — обломок одного из разрушенных храмов. Жар от священного дерева был настолько мощным, что я впал в какое‑то мистическое оцепенение: я смотрел на освещенную улицу за железным забором, и мне казалось, что я сейчас нахожусь не в Катманду, а в бомбейском районе Колаба или в далекой Москве где‑то на Бульварном кольце.

Несмотря на общее ощущение нереальности всего происходящего, я не чувствовал какой‑то отчужденности; наоборот, было ощущение, что я оказался в нужном месте и в нужное время. Я воспринимал и воспринимаю это как некий урок (если не подарок) судьбы. Самая удивительная особенность этих мест — в метаморфозах времени. Я часто ощущаю себя здесь как в моем криворожском счастливом детстве из середины 70‑х. Бывают места, где чувствуешь дух 40‑х или 50‑х. Это внутреннее и внешнее ощущение, со всеми этими старыми автомобилями, затертыми чуть ли не до дыр стеклянными бутылками с кока-колой и т. д. Есть места, где просто попадаешь в Средневековье, если не раньше. Смотришь, например, как человек в набедренной повязке, сшитой по последней моде египетских фараонов, пашет землю плугом, следуя за буйволами, — и кажется, что за последние несколько тысяч лет здесь ничего, по сути, не поменялось.

Утром вокруг уже потухшего костра появились новые люди — несколько молодых непальцев расселись вокруг и внимательно изучали утренние газеты. Рядом со мной сидел худощавый миниатюрный парень с интеллигентным лицом, которое показалось мне смутно знакомым. Его звали Балкришна (Balkrishna означает «младенец Кришна»), и он снимал небольшую комнату недалеко от района Тамель. После землетрясения его дом устоял, не считая нескольких серьезных трещин. Выскочив на улицу и узнав от прохожих, что площадь Дурбар почти полностью разрушена, Балкришна помчался туда, чтобы помочь спасать людей, и работал на руинах того же храма Кастамандап, где в тот момент находился и я. Словно в подтверждение этого сидящие напротив костра непальцы подошли к нам и показали газетный снимок, где я увидел себя в застывшей картинке остановленного времени, подловленный в момент передачи каких‑то обломков непальской девушке-комсомолке. На лицах ребят, продемонстрировавших мне газету, читалось восхищение. Я оказался отличной мишенью для репортеров, поскольку, будучи весьма нелепо одет, олицетворял собой классический туристический типаж. Подпись под фото была ему под стать: «Поедут ли иностранные туристы в Непал?»

comments powered by Disqus