The Prime Russian Magazine

Вымышленные миры очень уютны. Особенно в гуманитарных дисциплинах с их размытыми границами и невозможностью выстроить окончательную логическую систему. Лишний раз я убедился в этом, когда по счастливой случайности попал в хранилище знамен Государственного Эрмитажа. Передо мной висел «Веселый Роджер», известный всему миру пиратский флаг! Маленький по размерам, всего 100 на 165 сантиметров, по‑видимому, взятый со шлюпки, этот шелковый стяг содержал весь привычный джентльменский набор: мертвую голову поверх перекрещенных костей, руку с кривой короткой саблей, песочные часы с крыльями. Похожий флаг увидел юный Джим Хокинс из «Острова сокровищ»: «„Испаньола“ по‑прежнему стояла на якоре. Но на ней и вправду развевался „Веселый Роджер“ — черный пиратский флаг с изображением черепа».

В увиденном мною был лишь один изъян: выцветшее от времени полотнище было оранжевого цвета. Это «пиратское» знамя не имело никакого отношения к пиратам Роберта Льюиса Стивенсона. К верхней части его мешочка была пришита бумажная бирка с надписью «Разбойничьей Алжирской». По-видимому, оранжевый флаг попал в Россию после сражения Черноморского флота под командованием Ф. Ф. Ушакова с турецким флотом у мыса Калиакрия 31 июля 1791 года. В состав турецкой армады входила небольшая эскадра барбарийских корсаров Сеит-Али, и шлюпочный флаг, по‑видимому, принадлежал алжирским морякам. Мне и раньше приходилось видеть иллюстрации с изображением подобного флага — они явно пользовались популярностью среди корсаров Северной Африки. Один из них был точь‑в-точь эрмитажный: его якобы вывешивал на мачте Кристофер Муди, соратник известного пирата Черного Барта Робертса, повешенный в 1722 году в крепости Кейп-Кост (теперь это Гана).

Литература в очередной раз сыграла с историками дурную шутку? Удастся ли нам в этом разобраться?

Начнем с того, что в XVII веке морские разбойники, по‑видимому, вообще не поднимали черный флаг, предпочитая действовать под красными. Если верить преданию, то самым известным «красным» пиратом был знаменитый «король пиратов» Генри Эвери, ставший героем романа Даниеля Дефо. В 1695 году он захватил в Бильбао корабль «Карл II» и отправился в Красное море. Здесь в его руки попала огромная добыча: торговый корабль, принадлежавший самому императору Великих Моголов Аурангзебу, с золотом, жемчугом, кораллами, тончайшими шелками, страусовыми перьями, фарфором и пряностями. Каждому рядовому разбойнику тогда якобы досталось до тысячи фунтов — 170 тысяч фунтов стерлингов по сегодняшним меркам. Эвери же получил двойную долю и наверняка сумел скрыть от дележа часть добытых бриллиантов. По всему миру кочевали предания, что захватил он не только огромные сокровища, но и внучку самого Аурангзеба, после чего силой женился на ней. Подробности биографии «красного» пирата появились после публикации анонимного дневника некоего голландца Адриана ван Брука, якобы побывавшего у него в плену. По его словам, Эвери бросил вызов всему миру и создал в районе Мадагаскара настоящее королевство «наподобие древних киликийцев», в котором чеканил собственную монету. Новоиспеченный монарх располагал многочисленной армией и боеспособным флотом из 40 кораблей, над которыми, по слухам, и развевались красные полотнища: на одном из них были изображены святой Георгий и четыре золотых шеврона, на втором — повернутая влево мертвая голова с перекрещенными под ней берцовыми костями. У этой истории, впрочем, печальный конец.

Захват корабля Аурангзеба наделал много шума и вызвал политический кризис в североиндийском порту Сурат, к которому был приписан корабль. Возмущенные индусы чуть не перебили всех жителей местной английской фактории, бросили в тюрьму чиновников анг-лийской Ост-Индской компании. Компания обязалась посылать эскадру сопровож-дения для конвоирования торговых флотов и к 500 фунтам, выделенным британским правительством за поимку пиратов из банды Эвери, добавила столько же. Эвери пришлось заметать следы, и он со своими людьми перебрался на Багамские острова, где завязал тесную дружбу с местным губернатором Никласом Тротом: пираты пировали у него в доме, подарили ему корабль, несколько слоновых бивней и по двадцать монет от каждого. Эмиссары пиратов тайно ездили на Ямайку, где встречались с губернатором острова Уильямом Бистоном и предлагали ему взятку в 20 тысяч фунтов в обмен на амнистию. Из этого, впрочем, ничего не вышло, но правосудию пришлось изрядно попотеть, прежде чем оно сумело добраться до участников «индийского захвата». Нескольких пиратов схватили в Новой Англии, кого‑то взяли в Ирландии. Пирата Джона Дана арестовали в Рочестере: его выдала служанка, которая нашла в подкладке моряцкого бушлата тысячу цехинов и десять гиней. Шестерых разбойников повесили, остальных сослали на каторгу в Виргинию. Одного из людей Эвери найти так и не сумели, и лишь спустя год выяснилось, что его съела акула.

Главу предприятия найти не удалось. Еще на Багамах он поменял имя, стал Бенджамином Бриджменом, купил небольшую шхуну и отплыл в Ирландию. Кто‑то говорил, что видел его в рыбацком поселке Данфанахьи, затерянном на севере Ирландии возле залива Донегол, другие встречали его в Лондондерри, Дублине, Эксетере, Плимуте, а кое‑кто даже сталкивался с ним в Лондоне. Вероятнее всего, Эвери нашел убежище в небольшом портовом городке Бидефорд на севере Девоншира и жил там тихой жизнью, стараясь не привлекать внимания. Он объявился, когда закончились деньги. Через надежных людей Эвери вышел на скупщиков краденого и передал им золото и драгоценности. Спекулянты вручили ему небольшой задаток, пообещав скоро вернуться с оставшейся суммой, после чего пропали. Время от времени они присылали ему нищенские подачки, а как только Эвери пригрозил им, пообещали выдать его властям. Спустя несколько лет вконец опустившийся и клянчивший пару монет на стаканчик рома «король пиратов» умер.

Красные флаги, впрочем, из моды не вышли. В судовом журнале одного бискайского капитана есть запись о том, как отряд флибустьеров в декабре 1688 года повстречался на пути к городу Акапонета в западной Мексике с индейцами, действовавшими на стороне испанцев: «Когда они увидели нас, то испугались <…>. Мы сразу же спустили белый флаг и подняли красный с черепом и скрещенными костями белого цвета». По свидетельству некоего Джорджа Мана, который в июне 1701 года у побережья Виргинии попал к пиратам на судно «Ла Пэ», когда пираты захватили голландское судно, они первым делом сорвали кормовой «Королевский Джек», затем сняли гюйс и подняли «кровавый флаг». В приверженности красному цвету, впрочем, нет ничего исключительного: во времена Средневековья и Нового времени люди усматривали в нем знак беды, символ искупительной жертвы Иисуса и крови невинных, он навевал эмоции тревоги и ужаса, предвещая страшные испытания и напоминая о багряном звере из Апокалипсиса или о руках убийцы, обагренных кровью жертвы. Полотнище кровавого цвета над соборными ратушами воспринималось как сигнал тревоги, красные флаги предупреждали о мятеже и кровопролитии. На флоте же красный флаг традиционно воспринимался как сигнал опасности.

Другими разновидностями были зеленые и желтые полотнища — агрессивные по меркам того времени цветовые маркеры, означавшие отклонение от принятых норм поведения. Данные флаги зафиксированы в 1680 году, когда несколько флибустьерских отрядов атаковали испанскую Панаму. Пять отрядов из семи шли под красными флагами: авангард (первый отряд) капитана Бартоломью Шарпа — под красным флагом с белыми и зелеными лентами; главные силы (отряд Ричарда Соукинса) — под красным флагом с желтыми полосами, третий и четвертый отряды (команды Питера Харриса) — под зелеными флагами, пятый и шестой отряды — под красными флагами; арьергард (седьмой отряд) Эдмунда Кука — под красным флагом с желтой полосой, с изображением обнаженной руки и меча.

Массовое нашествие черных пиратских флагов произошло в начале XVIII века. Тогда‑то статьей в Оксфордском словаре английского языка 1724 года и началась официальная биография «Веселого Роджера». Между тем, как это часто случается в гуманитарных дисциплинах, официальная биография изучаемого объекта нередко расходится с неофициальными данными о нем.

Черный флаг появляется в документах 1700 – 1720 годов, когда всемирная история выходила из очередной фазы глобального геополитического передела. Обрушился биполярный мир, наследие эпохи Великих географических открытий. Мировой океан формально еще находился под контролем двух мировых лидеров, первыми вступивших на путь колониальной экспансии: Португалии и Испании. Однако под ударами Франции, Англии и Нидерландов система монопольного владения океаном трещала по всем швам. Создавая колониальные империи в Новом Свете, европейские военно-морские державы негласно поощряли разбойничьи рейды своих подданных в Карибское море и прагматично использовали в собственных интересах нерегулярные вооруженные формирования морских добытчиков, предоставляя им официальные лицензии на захват торговых судов вражеских держав и тем самым превращая их в законопослушных корсаров и каперов. В ходе перманентных колониальных войн на пересечениях сфер влияния в Вест-Индии появились настоящие «сумеречные зоны», в которых свили гнезда морские разбойники, действовавшие под прикрытием Парижа, Лондона и Гааги. Эти головорезы, известные как буканьеры и флибустьеры, на протяжении XVI и XVII веков вторгались в испанские владения, грабили поселения и захватывали торговые суда. Действовали они, как правило, под прикрытием своих национальных флагов или пользовались флагом государства, предоставившего им каперское свидетельство. Английские и шотландские каперы выходили в море, поднимая на грот-мачте флаги св. Георгия и св. Андрея, а на мачтах французских корсаров гордо реяли белые королевские флаги с золотыми лилиями Бурбонов и штандарты с гербами их родных городов.

На рубеже XVII – XVIII веков ситуация кардинально изменилась. Многолетние войны заканчивались. Испания лишилась мировой гегемонии и вынуждена была признать английские, французские и нидерландские владения в Вест-Индии. Установление нового порядка разрушило сложившуюся десятилетиями практику морского разбоя. Новые хозяева Вест-Индии теперь бросили все силы на то, чтобы навести порядок на контролируемых ими островных территориях и уничтожить своих недавних союзников. Однако остановить эскалацию бандитизма было нелегко. После массовых демобилизаций численность пиратов, бывших каперов и матросов с военных кораблей и торговых судов, резко выросла, достигая трех-четырех тысяч человек. Изменилось и их поведение: властям пришлось иметь дело с криминальной генерацией морских разбойников, пиратами, или, как их именовали французские губернаторы, форбанами, которые выходили в море и брали добычу, невзирая на флаг корабля-жертвы.

Сами же они плавали под зловещим «Веселым Роджером», известным также под названиями «Черный флаг», «Пиратский флаг», «Мертвая голова», «Капитан Смерть» и «Роджер». Сведения об этих полотнищах крайне противоречивы. Начнем с того, что в распоряжении ученых нет ни одного достоверного знамени золотой эры карибского пиратства. Это подтвердил мне в личном письме и профессор Питтсбургского университета Маркус Редикер, крупнейший исследователь англо-американского пиратства. Историки воспроизводят варианты пиратских штандартов, пользуясь упоминаниями о них в официальных отчетах или описаниями современников, а также фольклорными свидетельствами и рисунками художников, иллюстрировавших выходившие в те годы книги о пиратах. Можно лишь предполагать, что пираты, сдаваясь правосудию, сжигали или выбрасывали флаги за борт, дабы они не попали в руки победителей. Хотя сохранились свидетельства о захвате одного из них: после победы королевского «Суоллоу» над «Ройял форчун» Черного Барта Робертса английские моряки извлекли из‑под обломков рухнувшей мачты черный флаг с изображением «скелета и фигуры человека с пылающей шпагой в руках». Судьба этого трофея, впрочем, до сих пор неизвестна. Следует учесть и потенциальный риск, которому подвергались хранители подобных реликвий.

Хранящиеся же в музейных коллекциях флаги с «мертвой головой», к числу которых относится и упомянутое нами корсарское знамя из эрмитажного собрания, — более позднего происхождения. Появились они на рубеже XVIII – XIX веков. Один из известных нам флагов — красное полотнище с черепом над скрещенными костями — сильно пострадал: полотнище выцвело, на нем следы пороха и пулевые отверстия. Его захватил лейтенант британского флота Ричард Кьюри в бою с барбарийскими корсарами в 1780 году; долгое время флаг находился у его наследников, которые в 2007 году передали его на реставрацию в Винчестерскую школу искусств. Другое знамя выглядит как настоящий «Веселый Роджер» из «Острова сокровищ»: череп и кости на черном полотнище. Этот флаг хранится в Морском музее Аландских островов. Он попал сюда из коллекции капитана Карла Холмквиста, собирателя предметов морского быта, задумавшего в 1930‑х годах основать в столице островов Мариехамне музей. Однако и этот флаг, по‑видимому, не имеет никакого отношения к Вест-Индии — его доставили из Северной Африки аландские моряки в начале XIX века.

Подобная ситуация ставит перед вексиллологами (специалистами, изучающими знамена как знаковую систему) неразрешимые вопросы: какой формы и размеров было черное полотнище, на какую сторону наносилось изображение, лицевую или оборотную, как оформлялись элементы флага, например крыж и фламы, имело ли знамя запас, на какой мачте его поднимали? На них в документах ответов нет! Речь в текстах чаще всего идет об абстрактном флаге с мертвой головой. Как, например, в описании происшествия с моряками Томасом Найтом и Бенджамином Хобхаусом в ноябре 1717 года. Они подошли на шлюпке к трем кораблям в открытом море и хотели было обменяться письмами, как вдруг разглядели на корме одного из них флаг с черепом и попытались бежать. Однако не успели, попав в руки пиратов из команд Кентиша и Эдвардса. Те заставили их подняться на борт, обстоятельно расспросили — а затем отпустили восвояси.

Первый раз в документах «Веселый Роджер» появился в виде черного полотнища с песочными часами и черепом, положенным поверх перекрещенных костей. Такой флаг поднял француз Эмануэль Винн, в июне 1700 года напавший в открытом море у Сантьяго на корабль капитана Джона Крэнби. Полотнище, именуемое «Старый Роджер», якобы держал на мачте пират из Массачусетса Джон Квэлч, появившийся у берегов Бразилии в 1703 году. Незадолго до этого Квэлч поднял бунт на каперском судне «Чарлз», снаряженном бостонскими купцами против французов. Убив командира, Квэлч и его люди вместо того, чтобы идти к побережью Канады, отправились в Южную Америку и захватили несколько португальских кораблей. Квэлч был арестован, когда, вернувшись в Массачусетс, попытался продать захваченную добычу. Вместе с восемью членами экипажа он был повешен в июне 1704 года в Бостоне. По слухам, незадачливый капитан разместил на своем полотнище обнаженную мужскую фигуру с песочными часами в одной руке и с пронзенным пикой окровавленным сердцем — в другой.

Постепенно все эмблемные компоненты «Веселого Роджера» определились: черное полотнище, мертвая голова, мужская фигура, скрещенные берцовые кости, окровавленное сердце, песочные часы и скелет, под которым моряки, по‑видимому, подразумевали дьявола, известного им как Дэви Джонс или «Старый Роджер». Что же означало название «Веселый Роджер», впервые, по‑видимому, использованное в 1724 году пиратами Фаррингтона Сприггса, какой смысл несли остальные символы? Эти вопросы остаются открытыми. Вот, например, название. Если оно связано со свирепым оскалом черепа, то вполне вероятно, что пираты, склонные к кладбищенскому юмору, могли в шутку назвать мертвую голову, олицетворение Дэви Джонса, «веселой». Историк Патрик Прингл предложил другое объяснение. По его мнению, французские флибустьеры и буканьеры называли красный флаг joli rouge — «прекрасный красный». Английские пираты, поднимавшие черный флаг, по‑своему понимали это название, и в ходе эволюции joli превратился в jolly, а rouge стал Roger. По другой версии, выражение пришло из Индийского океана. Предводитель пиратов из Кананура, плававших под красными флагами, носил титул Али Раджа (Ali Raja) и именовался «королем моря». У пришедших сюда англичан слово Raja превратилось в Roger, а Ali стал прилагательным — Аlly, Old или Jolly. Впрочем, возможно, что английское roger связано со словом rogue («жулик», «негодяй») и обозначало независимую бродяжническую жизнь.

Теперь обратимся к черному полотнищу. В соответствии с распространенной легендой истоки этого цвета идут якобы от флагов, поднимаемых над кораблями, зараженными чумой. А может быть, выбор цвета определялся тактическими соображениями и позволял пиратам маскироваться в пасмурную погоду и в ночное время? Или его диктовали сложные геральдические правила, в которых черный цвет признавался самым низким в символической иерархии символизируемого, так как он был «наиболее близок к тьме» (но знали ли их пираты?). Вероятны и ассоциативные связи с библейскими текстами, в которых черный цвет, густой, непроницаемый, наподобие «тьмы и тени смертной», символизировал не только скорбь, но и суд, зло, смерть и мрак. Возможно, этот образ перекликался с видениями «вороных коней» в писаниях Захарии и Иоанна, а сами злые «кони» в глазах правоверных христиан обретали аллегорическое осмысление, являясь в виде страшных пиратских судов под черными полотнищами? Подобное восприятие богомерзкой природы черных флагов подтверждают категорические высказывания бостонских священников Коттона Мазера и Бенджамена Колмена, принимавших исповедь у приговоренных к виселице бандитов: «Пират насмехается над страхом и, подобно лошади, мчащейся по полю брани, устремляется в объятия отвратительнейшей мерзости. Он врастает в разгул, разухабистые попойки, дебоши. Его язык, подстрекаемый огнем преисподней, изрыгает мерзкое богохульство и дьявольские речи. Одни его гнусные и препохабнейшие песни способны изгадить весь воздух в поднебесной, а ведь они — самые безобидные из его вокализов… Его безбожие обратилось в злобу. Он отринул, возненавидел все церкви Господни…» Есть ли у пиратов родина, национальность? И не превратили ли они черный флаг в антипод всем флагам, сражаясь под ним против жестоких командиров кораблей, алчных купцов и черствых представителей власти, равнодушных к страданиям простолюдинов? Можно выстраивать и другие гипотезы относительно пристрастия пиратов к черному цвету, однако на сегодня ни одна из них не доказана, тем более что семантика того или иного цвета в описываемую эпоху выглядит достаточно противоречивой.

В свою очередь, появление на флаге черепа, по‑видимому, связано с историей использования этого символа как аллегории смерти и эсхатологического ожидания Страшного суда. Мертвую голову можно нередко встретить на картинах и гравюрах художников Средневековья, она была распространена и в европейских армиях в XVI – XVII веках, и на надгробных памятниках. Капитаны торговых судов, например, рисовали череп с костями в судовых журналах, констатируя смерть кого‑либо из членов экипажа. То же касается и других зловещих эмблем, используемых в «Веселом Роджере»: появление их зависело от фантазии пиратских командиров, от их желания продемонстрировать презрение к смерти и подчеркнуть собственную удаль.

Однако не заслоняют ли мистические компоненты простую будничную повседневность? Что если взглянуть на черное полотнище с черепом как на часть сигнального флажного кода? Перед нами — специфическая идентификационная система, с помощью которой пираты опознавали друг друга. При этом служила она не только им. Сведения о захватах торговых судов регулярно появлялись в бостонских и лондонских газетах, и журналисты, разумеется, сообщали все известные им подробности, в том числе и о флагах, которые развевались над кораб-лями пиратов. Эта информация тщательно отслеживалась в торговых компаниях, и владельцы судов делали соответствующие выводы о возможных последствиях встречи с кораблем, несущим на мачте тот или иной флаг. Ведь каждый из пиратских экипажей пользовался определенной репутацией, и большинство из них, как правило, ограничивались захватом одной четверти груза. Увидели, например, торговцы флаг с тремя черепами и скрещенными под ними костями — это Кристофер Кондент. На флаге «Малинового Джека» Джона Рэкема под мертвой головой располагались скрещенные абордажные клинки, а Томас Тью поднимал флаг с изображением руки, сжимавшей клинок.

Особую опасность представлял отчаянный Черный Барт Робертс. Один из используемых им флагов напоминал полотнище Квэлча: скелет держал в одной руке бокал, а в другой — скрещенные кости, рядом с ними было изображено копье и сердце с тремя каплями крови. Другие знаменные шедевры Робертса также отличал несомненный творческий потенциал. Сохранился рисунок, изображавший Черного Барта на фоне его кораблей «Ройял Форчун» и «Рэнджер», захвативших зимой 1722 года торговые суда в Гвинейском заливе. Над одним из них развевался черный стяг с моряком и скелетом, державшим дротик и чашу. Обе фигуры были повернуты к зрителю и дружески чокались. Второй флаг Робертса выглядел еще более загадочно. На нем представал сам Робертс с абордажной саб-лей, стоявший на двух черепах, под которыми были выведены буквы А. В. Н. и А. М. Н. Код, впрочем, был несложен: A Barbadian’s Head («голова барбадосца») и A Martinician’s Head («голова мартиниканца»). Это же изображение Робертс приказал отчеканить на принадлежавшем ему серебряном блюде. Смысл надписи не представлял для современников загадки: торговцы знали, что тут зашифровано послание Черного Барта его заклятым врагам с островов Мартиника и Барбадос, с которыми мстительный пират несколько лет вел отчаянную войну.

В феврале 1721 года, например, Робертс захватил французское судно и приказал повесить на рее захваченного на нем правителя Мартиники. В 1720 году он ворвался на рейд Бас-Тера на острове Сент-Кристофер и сжег находившиеся там корабли в память о казни шести «своих товарищей на Невисе», захваченных на судне «Ройял ровер». «„Ройял ровер“ вы уже сожгли и жестоко поступили с нашими людьми, — писал он губернатору Наветренных островов Уильяму Мэтью в сентябре 1720 года. — Но у нас сейчас есть корабль, такой же крепкий, как и старый <…>. О бедных же парнях, которых вы держите в тюрьме в Сайнт-Пойнт, мы совсем ничего не знаем и не представляем, что вы собираетесь с ними делать. Поэтому умоляю вас относиться к ним как к честным людям, а не как к …, и если мы услышим что‑нибудь другое, то можете не сомневаться, что ни одному из ваших островов не будет пощады». Когда в его руки попался командир торгового судна «Рилиф» Роберт Данн, Робертс рассказал ему о своем намерении захватить Мари-Галант, отомстить Антигуа и Барбадосу, а затем пойти к побережью Бразилии. В следующем году власти Виргинии были так запуганы его обещаниями отомстить за казненных там пиратов, что призвали население к бдительности и в срочном порядке установили 60 пушек на укреплениях.

Тут пришло время упомянуть еще одну из интерпретаций символики «Веселого Роджера». Не выступали ли все эти черепа, черные полотнища и «геральдические» фигуры инструментами рациональной стратегии запугивания? Считая себя «людьми вроде Робина Гуда», бандиты мастерски создавали вокруг себя атмосферу ужаса и паники, обезвреживали противника, парализуя его сопротивление, и тем самым, не прибегая к методам крайнего воздействия, упрощали захват корабля и создавали себе соответствующую репутацию. Результаты были налицо! В 1724 году, например, губернатор Виргинии Александр Спотсвуд отплыл в Лондон. В письме, отправленном им в Совет торговли и плантаций, он сетовал на отсутствие «гарантий безопасности на пути домой» и настаивал на предоставлении ему военного сопровождения: «Ваша светлость, — писал Спотствуд, — вы легко поймете мои опасения, если примете во внимание мое решительное участие в преследовании пиратов. Если эти дикие негодяи пираты не только могут отрезать нос и уши захваченному капитану, но и таким же образом наказывают собственных матросов, то на какое же жестокое обращение могу рассчитывать, если попадусь им в руки, я сам, человек, который выбран ими главным объектом мести, ибо пресек деятельность и все замыслы самого отъявленного из них, пирата Тича, известного также как Черная Борода, я, который столь многих из этого братства повесил в публичных местах Виргинии».

Власти знали, с кем они имеют дело. Чарльз Вэйн, закадычный приятель Черной Бороды, пообещал не давать пощады жителям Бермудских островов и летом 1718 года вознамерился «наведаться в гости» к губернатору острова Нью-Провиденс, «посмевшему отправить в погоню за ним два шлюпа». Другой разбойник, француз Шемино, весной 1722 года заявился на остров Сен-Тома со 130 головорезами и потребовал предоставить ему провиант и снаряжение, пригрозив уничтожить стоявшие в гавани суда. Отказ губернатора привел пирата в ярость: он сжег захваченные корабли, а затем потребовал еще оружия. Губернатор уступил, но Шемино, желая дать ему урок на будущее, пообещал вернуться вместе с другим форбаном, неким Лобе, и его командой из 80 человек на 18‑пушечном фрегате.

Угроза мести преследовала и командиров военных судов, отличившихся в войне против морских разбойников. Одним из первых так отмеченных стал капитан Томас Уокер, захвативший в 1715 году на Багамских островах восемь пиратов, среди которых были местные главари Дэниел Стилвелл и Мэтью Лоу. Не имея соответствующих полномочий, Уокер отправил закованного в цепи Стилвелла для судебного разбирательства на Ямайку. Однако по пути разбойник бежал. Сам же Уокер, опасаясь мести его друзей, в 1716 году покинул Нью-Провиденс и отправился в Чарльстон: пираты пригрозили сжечь его дом, а один из их вожаков, Эдвард Хорниголд, угрожал пристрелить его отца. В 1723 году пират Сприггс поклялся убить командира шлюпа «Игл» Уолтера Мура за участие в уничтожении его «друга и брата», пирата Джорджа Лоутера. Он же пообещал «зайти в гости» к капитану Солгарду, который взял вверх над пиратским судном Чарлза Харриса.

Однако в реальной жизни все, связанное с флагами, выглядело не столь схематично. Наряду с «Веселым Роджером» пираты продолжали использовать государственные флаги, а иногда поднимали и красное полотнище. Например, в 1718 году на корабле Чарлза Вэйна британский «Юнион Джек» располагался на соседней мачте с «Веселым Роджером». В свою очередь, Эдвард Ингленд в 1720 году установил на грот-мачте черный флаг, на фок-мачте — красный флаг, а кормовой флагшток украсил «английским флагом» (имеется ли в виду «Юнион Джек» или белый флаг с крестом св. Георгия в крыже, неизвестно). Над кораблем Робертса «Рейнджер» рядом с черным знаменем были подняты «английский флаг с красным крестом, королевский гюйс и голландский вымпел». И уж если при встрече с противником над мачтой взмывало кровавое знамя, это означало, что пощады не будет никому. Многие очевидцы отмечали, что красный флаг олицетворял бескомпромиссность и непримиримость. Капитан Ричард Хоукинс, захваченный пиратами в 1724 году, подчеркивал особенность их поведения во время нападения. По его словам, поднятый ими «Веселый Роджер» выступал последним предупреждением. Жертва могла поразмыслить, стоит ли сопротивляться; пираты еще были готовы принять добровольную сдачу. Однако если уж поднимался кровавый флаг, пощады от них ждать не стоило. По свидетельству капитана Снелгрейва, в 1718 году пират Хауэлл Дэвис вошел в устье реки Гамбии и вывесил черный флаг, тем самым предупредив стоявших на рейде торговцев, чтобы они под страхом смерти прекратили сопротивление. Таким образом, можно предположить, что черный флаг, который, как и красный, пираты использовали с целью устрашить противника, означал их более миролюбивые намерения.

Информация о «беспощадных» красных флагах иногда проникает в документы. Вот рапорт некоего капитана Море, направленный в мае 1719 года генерал-губернатору Сан-Доминго маркизу де Шатоморану. Автор сообщал о возросшей активности пиратов с испанского Тринидада, которые прикрываются документами, полученными от местных алькальдов, и ведут контрабандную торговлю: они «подходят к берегу, водружая на мачту не знающий никакой пощады красный флаг, либо поднимают черный флаг, когда встречают каких‑нибудь купцов, устрашают их, захватывают и доставляют в порт Тринидада».

Пираты нередко сами маскировались при помощи соответствующих государственных или иных флагов, но иногда бывало и наоборот. Один из захваченных правосудием членов экипажа Тича Черной Бороды признавался, что иногда торговцы, едва завидев пиратов под «Веселым Роджером», сдавались и, отдав часть груза, убирались восвояси. Они знали, чего можно ожидать от пиратов! Каково же могло быть удивление купцов, когда на борт их судов поднимались не пираты, а сотрудники испанской береговой охраны, использовавшие черное полотнище как маскировку. Последствия подобных визитов были самые плачевные — испанская береговая охрана не щадила никого! Разумеется, черный флаг испанцы поднимали, увидев торговые суда, в случае же встречи с британским или французским военным кораблем они предъявляли официальные документы. «Веселый Роджер» вновь предстает в новой ипостаси, выступая теперь в качестве некоего, пусть и неформального, флага законности; испанские же служители Фемиды самовольно изменяли «правила игры», используя черное полотнище не по назначению.

А какую функцию имел черный флаг, поднимаемый над эшафотом во время казни пиратов? Подобные случаи современники также зафиксировали. Например, в декабре 1718 года на Нью-Провиденсе (Багамские острова) состоялась казнь нескольких отпетых разбойников, обвинявшихся в мятеже, преступлениях и пиратстве. Один из приговоренных, ирландец Деннис Маккарти, стоя под «Веселым Роджером» и готовясь «пришвартоваться к смерти», обратился к толпе с речью и заявил, что знавал времена, когда на острове было полно отчаянных парней, и эти ребята не позволили бы ему сдохнуть как собаке. Теперь уже не то — «власти зажали всех в тиски», и трудно что‑либо сделать для облегчения его участи. Его приятель Джеймс Моррис высказался проще, посулив «этим треклятым островам лютую чуму».

Оба они были повешены. Судорожная агония, зияющий рот, вывернутые в конвульсиях конечности, а затем разложение и тление тела, раздираемого каркающими воронами, — вот обрамление победы, которую государство демонстрировало своим подданным. И оно без устали било в точку, добиваясь своей цели: казнь должна была восприниматься как справедливое воздаяние за грехи. Символическим выражением этой победы неожиданно оказался «Веселый Роджер». Дело в том, что знамя никогда не существует изолированно, — оно воплощает или приобретает смысл только в сочетании с другим объектом или противопоставлении ему. Попранный властями и издевательски вывешенный над эшафотом черный флаг, знак кощунства, мести и социальной конфронтации, приобретал функцию назидания: в иносказательной форме власти демонстрировали мощь государственного контроля, карающего преступников, злоупотребления, ненужные эмоции и сопротивление.

Это описание не исчерпывающе, особенно если учесть, что любой символ изменчив и поливалентен, склонен менять семантическую окраску и принимать неожиданные формы. История «Веселого Роджера» насчитывает немало противоречивых и взаимоисключающих деталей. Часто приблизиться к пониманию смысла того или иного символа нам помогают свидетельства из мира изящных искусств: живописные полотна, статуи и архитектурные ансамбли. Последний штрих в биографии «Черного флага» из этого ряда. Он переносит повествование в 1831 год, когда на Парижском салоне выставили знаменитую картину Эжена Делакруа «Свобода, ведущая народ», которую некоторые искусствоведы называют «Марсельезой французской живописи». Размышляя о прообразах этого произведения, ученые обратили внимание на ее композиционное сходство с иллюстрацией, помещенной на фронтисписе нидерландского издания книги капитана Чарлза Джонсона «Всеобщая история пиратов», подлинной библии всех историков пиратства. На ней изображена вооруженная женщина, настоящая фурия из глубин Ада, с мечом в правой и факелом в левой руке, над которой развевается «Веселый Роджер» со скелетом и мертвыми головами. Слева на заднем плане высится виселица с повешенными. Справа — горящий корабль с рушащейся грот-мачтой. Фурия попирает ногами какой‑то документ — возможно, карту или правительственный акт. В нижней части композиции помещена фигура Правосудия, сжимающая чашу весов, рядом с ней сидит скованный цепью мужчина со связанными за спиной руками. Справа представлен мифологический персонаж, возможно, повелитель ветров Эол, а слева изображен вылезающий из морской пучины уродливый бес, напоминающий монстров со средневековых карт.

Разумеется, невозможно настаивать на прямой аналогии между иллюстрацией из книги Джонсона, олицетворением деструктивной мощи пиратства и полотном Делакруа, навеянным образцами античной гармонии — неотразимыми Афиной из Веллетри и Венерой Милосской. Известно лишь, что художник был большим любителем старинных гравюр и завсегдатаем антикварных лавок; он неоднократно ездил в Лондон, где мог видеть и книгу Джонсона. Хотя для этого ему и не нужно было отправляться в Англию: к 1830‑м годам во Франции опубликовали шесть изданий Джонсона на французском языке. Дневников с июля 1824 по 1847 год Делакруа не вел, но, будучи поклонником лорда Байрона, он иллюстрировал его книги и живо интересовался свободолюбивыми корсарами английского романтика. Само же творчество Делакруа, по словам Шарля Бодлера, «…носит явную печать Молоха. Повсюду <…> царят отчаяние, резня, пожары». Как и жизнь героинь революции 1830 года, простых женщин из народа, образы которых подтолкнули Делакруа к созданию его величавой санкюлотки: прачки Анны-Шарлотты Д., занявшей место своего погибшего брата на баррикадах и застрелившей несколько швейцарских гвардейцев, или юной Мари Дешан с площади Биржи, отбившей пушку у королевских солдат. Так или иначе, но «Веселый Роджер», аллегория преступления и протеста отверженных, на картине Делакруа трансформировался в триколор, знамя свободы и братства. В 1831 году доведенные до отчаяния лионские ткачи подняли над баррикадами черное знамя с лозунгом: «Жить, работая, или умереть, сражаясь». Спустя четыре десятилетия маятник качнулся еще раз: «Веселый Роджер» обрел новое дыхание и предстал как черное знамя анархизма, появление которого сопровождалось леденящими душу словами Красной девы Парижской коммуны Луизы Мишель: «Неужели у вас нет кирок, чтобы выкопать подполье, динамита, чтобы взорвать Париж, керосина, чтобы все сжечь?»

comments powered by Disqus