The Prime Russian Magazine

Наука XIX века позволила занозе природной магии застрять у себя в боку, и никто не догадывался, к чему это может привести. Этот цепкий осколок — эфир: наследие классики, другое имя пятого первоэлемента Аристотеля, которым, как считалось, наполнены небеса. Потоки эфира играли ключевую роль в природной магии. Мы уже рассмотрели, как представление о всепроникающем «духе природы», что пропитывает все подвижностью и жизненной силой, отражено в неоплатонистских космологиях мудрецов Возрождения. Бытовало распространенное воззрение, что излучениями неосязаемого свойства осуществляется влияние небесных тел на земную сферу. Благодаря этим оккультным представлениям понятия «эфир» и «спирит» стали синонимами любого нематериального, незримого пара, покидающего вещество, и в химическом жаргоне сохранились под этими личинами по сей день. Но для физиков эфир превратился в некоего незримого, неуловимого посредника — переносчика световых лучей: его буквально считали светоносным. В середине XIX века Джеймс Максвелл показал, что свет есть волна колеблющихся электрического и магнитного полей — двух самых проверенных еще с античных времен оккультных сил. Предполагалось, что эти волны несет эфир — прямо от Солнца и звезд. Максвелл, убежденный пресвитерианец, говорил об этом незримом, вездесущем море как о чем‑то божественном, в понятиях, почти неотличимых от Ньютонова Sensorium Dei — всепроникающего присутствия Бога в абсолютном пространстве.

Мало кто из ученых подвергал сомнению существование эфира. «В одном мы уверены — в действительности существования и в материальности светоносного эфира», — заявлял Уильям Томсон (а позднее — и лорд Кельвин) в 1884 году. Отголоски природной магии сохранялись в этом посреднике даже после того, как Максвелл и другие попытались низвести его до чего‑то совершенно механического — до некоей упругой жидкости. Некоторые исследователи считали, что эфир соединяет миры физический и духовный, позволяя незримому присутствию общаться с нами, — так эфир соединял научное и сверхъестественное. Вероятно, думали они, эфир может быть само́й тканью обоих миров — и видимого, и незримого. Томсон в 1867 году предполагал, что атомы, возможно, суть трубчатые сгустки-завихрения эфира, — это представление нравилось и Максвеллу, а вот сибирский химик Дмитрий Менделеев еще в 1903 году считал «эфир», состоящий из эфирных атомов, одним из элементов пересмотренной периодической таблицы. В конце XIX века материя сама, казалось, того и гляди дематериализуется. После новых научных открытий представление об эфире как о мосте между мирами стало еще убедительнее. В 1895 году немецкий физик Вильгельм Рентген открыл невидимую разновидность излучения громадной проникающей силы: в отличие от света, эти лучи проницали черную бумагу и другие материалы. Это излучение оставляло следы на фотографической эмульсии, затемняя ее в местах проникновения: зримыми делались не только сами невидимые лучи, но и скрытые структуры, через которые прошел луч. Не случайно в эпоху спиритизма первыми скрытыми объектами, проявленными «рентгеновскими лучами», оказались кости руки супруги Рентгена: предощущение смерти, запечатленное на пленке, как воскликнула в страхе сама фрау Рентген. Даже во временном названии, которое Рентген дал этим лучам просто для удобства, казалось, слышалось нечто оккультное и угрожающее: «икс-лучи». На рубеже веков икс-лучи вошли в прираставший список разновидностей незримого излучения: уже известны были катодные и анодные лучи (каналовое излучение), разрядные, урановые (радиоактивность), черные, космические, N-лучи и др. Многие ученые, начинавшие исследования рентгеновского и катодного излучения и радиоактивности, включая Дж. Дж. Томсона, Пьера Кюри и англичан Оливера Лоджа и Уильяма Крукса, пристально, хоть временами и не без скепсиса, интересовались спиритизмом и сверхъестественными явлениями. Наука и спиритизм подпитывали друг друга. Казалось, научное знание — на грани раскрытия незримых областей сущего, а вера в общение с духами (ответ на разочарование и в материализме, и в ортодоксальной религии) поддерживала доверие к сообщениям о незримых лучах, чье существование еще не было доказано. «О передающей среде вокруг нас мы знаем мало, — признавал Кюри, — поскольку наша осведомленность ограничена явлениями, доступными нашим чувствам, впрямую или косвенно».

Открытие незримых лучей укрепило во многих ученых желание переформулировать старые, глубоко укорененные верования в научных понятиях — эти верования поддерживали существование духов. Бальзам на раны краха духовности, порожденного развитием науки и грозившего никому не желанным бесплодным материализмом. Рассматривать увлечение махровых рационалистов фотографиями эктоплазмы и фей, липовыми медиумами и призраками, телекинезом и столоверчением, что кажется в наши дни абсурдом и фантазиями, следует именно в этом свете. Насмехаться над учеными того времени можно, лишь настаивая на другом вымысле — что наука эдак неуязвима для предрассудков культуры, в которой укоренена. Наука и техника принимают те очертания, каких мы от них хотим. В конце XIX века людям нужен был мир духов. Начинало казаться, что платонисты и средневековые теологи кругом правы: наш видимый мир — лишь тень, хрупкая проекция более глубокой незримой действительности. В конце XVIII и в начале XIX веков это представление было заповедной землей мистиков и философов Эммануила Сведенборга, Шопенгауэра и Гегеля. Современная наука, похоже, склонна соглашаться. «В юности, — писал Оливер Лодж в 1931 году в автобиографии, — я решил, что главное мое дело — непостижимости, как их тогда именовали, то есть тайно происходящие явления, которые требуется постигать умо-зрительно». Это мало чем отличается от того, что мог бы сказать Агриппа Неттесгеймский лет за четыреста до Лоджа. Физики так настаивали на дематериализации мира, что немецко-австрийский философ Йоханн Бернхард Сталло даже пожаловался на это в своей книге «Понятия и теории современной физики» (1881). Научная литература, писал он, «изобилует теориями, которые, по сути, пытаются превратить факты в воззрения путем разбавления или разрежения [то есть превращением в нематериальное и незримое]. Любые подобные попытки тщетны: неуловимый призрак, оказывается, создает в конце концов куда больше трудностей, нежели нечто осязаемое. Вера в привидения есть неразумность — и в физике, и в учении о духах».

Но Сталло плыл против течения. Вера в привидения стала предпочтительным духом времени.

Духовный телеграф

Не случайно спиритизм достиг вершины развития тогда же, когда наука доказала, что возможно общение на больших расстояниях. В 1844 году, за четыре года до того, как к себе привлекли внимание сестры Фокс, Сэмюэл Морзе, американский художник, ставший изобретателем, явил миру электрический телеграф, отправив сообщение из города Вашингтона за тридцать миль в Балтимор (в сообщении говорилось: «Вот что творит Бог!» [Книга Чисел, 23:23. — Примеч. пер.]). Морзе не изобрел сам прибор — его разработали немецкие и английские ученые в 1830‑х годах; Уильям Кук и Чарлз Уитстон запатентовали систему телеграфирования, с помощью которой можно было передавать сообщения по 13‑мильному кабелю. Но вариант Морзе оказался проще — ему для передачи требовался лишь один провод, и Морзе со своим помощником Алфредом Вейлом изобрел алфавит кодирования сообщений точками и тире. У Морзе, уже состоявшегося художника, были свои мотивы развивать методы удаленного общения: в 1825 году умерла его жена — как раз когда он трудился в отъезде над чьим‑то портретом. Когда весть о ее скверном самочувствии добралась до него конной почтой и он помчался в Коннектикут к ее ложу, супругу уже похоронили. После официального представления аппарата в 1844 году по всей стране вдоль железнодорожных путей потянулись телеграфные провода, а к 1850 году уже возникли планы проложить их по океанскому дну через Атлантику.

Представление о том, что можно впрямую общаться с кем‑то за сотни миль, когда‑то относилось к оккультизму. Немецкий аббат Иоганн Тритемий в своей книге «Стеганография», написанной примерно в 1499 году, заявлял, что мысли можно передавать на дальние расстояния «посредством огня», с помощью ангелов. Но причиной, по которой телеграф казался таким чудесным и таинственным, были даже не сами его возможности, а то, как они реализовывались. Телеграф передавал сообщения электричеством — в то время все еще загадочной силой, какую Месмер связывал с психическим, а итальянский физик Луиджи Гальвани, заставив при помощи электрической батареи дергаться отрезанные лягушачьи лапки, определил как носитель самой жизни. (Когда Морзе в 1830‑х годах искал финансирование для своего телеграфа, политики считали это изобретение экспериментами в месмеризме.) По Майклу Фарадею, электричество — разновидность эфира, в котором есть силовые линии электрического поля. Если телеграф способен передавать сообщения посредством незримого эфира, маловероятно ли, что схожие возмущения оккультной жидкости возникают и между людьми и духами, между живыми и мертвыми? Не могут ли отлетевшие души слать сообщения морзянкой по духовному телеграфу людям-приемникам вроде Кейт и Маргарет Фокс? Большинство спиритов-медиумов были женщинами. Это легко понять —с поправкой на шовинизм того времени: женщин считали пассивными и интеллектуально неразвитыми, однако чрезвычайно восприимчивыми и впечатлительными — идеальными приемниками, чем‑то средним между человеком и машиной. Мужчины для роли передатчиков спиритических посланий — слишком волевые и одухотворенные, если только не обладают вдруг необычайно женственной чувствительностью. Но разбирались с этими посланиями в основном мужчины, иногда — и мы в этом еще убедимся — способами, искрившими эротическим зарядом. Спиритические посредники оказывались буквально посередине — между духами и интеллектом (мужским): первые, можно сказать, медиа. Некоторые женщины-медиумы смогли воспользоваться этим стереотипом и выбиться к зримости, в какой им прежде отказывали, и не случайно кое‑кто из них участвовал и в движении за права женщин. Наконец‑то им дали право голоса — пусть пока и не своего.

Инженеры эфира

Можно было бы предположить, что ученые и изобретатели, развивавшие телекоммуникационные технологии, отрицали какое бы то ни было чародейство и говорили, что просто манипулируют электромагнитными (и акустическими) волнами. Но правда такова: многие из них считали, что стоят на пороге фундаментальных прозрений. Они уже глубоко погрузились в традицию, где власть над незримыми силами и излучениями увязывали со скрытым природным порядком — с действительностью за пределами восприятия, населенной носителями разума и воли. Редактор журнала «Электришен» Дезмонд Фицджералд горестно писал в 1862 году, что «телеграфия до последнего времени была оккультным искусством даже для многих поборников электрической науки». Александр Белл, изобретший в 1870‑е годы телефон, сам ходил на спиритические сеансы, а его ассистент Томас Уотсон был на досуге медиумом; Эдисон сделался членом Американского подразделения Общества психических исследований. «Я развиваю теорию, что наша личность существует и после того, как то, что мы называем жизнью, покидает наше материальное тело», — сообщил он репортеру в 1920 году. Телеграф с легкостью вписался в наследственную линию представлений, включавшую природную магию, месмеризм, ангелов и демонов, — вот оно, общение без материального носителя, осуществленное посредством незримых сил и потоков. Кое-кто называл спиритизм «небесной телеграфией».

Куку и Уитстону, чтобы убедить викторианское общество в пользе и необходимости телеграфии, пришлось изрядно попотеть. Многим эта технология казалась очередной причудой науки, очень похожей на колдовство: в 1850 году «Таймз» снисходительно писала, что телеграф лишь «рождает изумление перед чудесами современной науки». Скептическое отношение к практической пользе телеграфа, похоже, оправдалось, когда в 1858 году потерпела неудачу первая попытка проложить трансатлантический кабель между Великобританией и Соединенными Штатами — с острова Валентия у ирландского побережья до Ньюфаундленда: в 300 милях от побережья кабель лопнул. Для этой отрасли промышленности такой исход был ужасен, зато показал необходимость качественного научного образования для британских инженеров. В 1866 году при участии Уильяма Томсона кабель все‑таки проложили (Томсон за свои усилия был посвящен в рыцари). Некоторые пионеры телеграфии впрямую сравнивали телеграф с медиумическими передачами — особенно К. Ф. Варли, ведущий инженер Электрической международной телеграфной компании. Варли, самый что ни на есть человек науки — родственник Фарадея по матери, сын изобретателя, — изучал электричество в Лондонском институте, на лекциях Уильяма Грова, изобретателя разновидности гальванического элемента, названного его именем. Его наняли в Электрическую телеграфную компанию Уильяма Кука в 1845 году, когда Варли был еще совсем юным. В 1858 году он стал ведущим электриком компании, к тому времени уже слившейся с Международной телеграфной компанией. Для Варли явленное медиумами никак не отличалось от явленного в природе или в лаборатории: все подлежало научному исследованию. Эту точку зрения разделял его друг и соучастник многих спиритических сеансов Уильям Крукс, считавший все перечисленное лишь инженерными задачками. Крукс, исследователь спиритического общения, желал, чтобы его считали «электриком на Валентии, который изучает подходящие инструменты проверки, некоторые электрические токи и пульсации, движущиеся по атлантическому кабелю, — независимо от того, что́ их порождает, и не принимая во внимание, возникают ли эти явления из‑за несовершенства инструментов проверки — токи ли земли это, недочеты в изоляции — или же от разумного деятеля на другом конце провода».

Варли увлекся спиритизмом, когда в 1850‑х годах медиумические способности открылись у его жены Ады. Он заподозрил, что спиритические сообщения совершенно подобны электромагнитным сигналам телеграфа: «Вероятно, есть и другие силы, сопровождающие электрические и магнитные потоки, каковые видны духам, и те по ошибке принимают эти силы за то, что мы именуем электричеством и магнетизмом».

Таким образом, трудности, встающие перед ученым — исследователем спиритизма, мало чем отличались от тех, с какими Варли сталкивался в профессиональной жизни: требовалось наладить устойчивую связь. По словам историка Ричарда Ноукса, Варли попытался «приложить навыки и ресурсы, добытые лабораторно при испытаниях телеграфа, к пространству общения с духами». Если телеграфия вроде бы добавляла спиритизму убедительности, беспроводная телеграфия — радиопередача — укрепляла эти представления еще сильнее. Уравнения Максвелла, описывающие электромагнитные волны, предсказывали существование непрерывного спектра проницающих эфир волн — всех частот и длин. (Слово «спектр» когда‑то означало «призрак». [От лат. spectrum — «образ, призрак». — Примеч. пер.]). Низкочастотные колебания, названные радиоволнами, впервые сгенерировал и засек в 1887 году немецкий физик из Карлсруэ Генрих Герц. Всего девять лет спустя итальянский изобретатель Гульельмо Маркони показал, что эти волны можно применять для коммуникации на дальних расстояниях, — он передал сообщение на три километра, на равнине Солсбери в Англии. К 1901 году радиопередачи Гульельмо Маркони уже преодолевали Атлантический океан — от Корнуолла до Ньюфаундленда. Оливер Лодж, утверждавший, что он изобрел беспроводной телеграф до Маркони, использовал эти новые волны в своих поражавших воображение экспериментах. «Постоянны ли колебания эфира с большей, нежели те, которые мы воспринимаем как свет, длиной волны, — писал друг Лоджа Уильям Крукс в 1892 году, — мы до недавнего времени всерьез не задумывались. Но исследования Лоджа в Англии и Герца — в Германии являют нам почти бескрайний диапазон эфирных колебаний, или электрических лучей, с длиной волны от тысяч миль до нескольких футов… Так открывается потрясающая возможность телеграфии без проводов, столбов, кабелей и иных современных дорогостоящих приспособ-лений».

Радиоволны — первые из многих незримых лучей, обнаруженных на рубеже XIX и XX веков, и они, казалось, открывали доступ к совершенно нематериальным методам телекоммуникации: можно отправлять сообщения незримо, сквозь «ничто». Беспроводной телеграф словно имел те же свойства, что и сверхъестественные явления вроде телепатии, — это понятие ввел в язык классицист Фредерик Майерс. «Отчего бы, в самом деле, — задавался вопросом в 1892 году журнал «Спектейтор», — коль скоро провода могут говорить друг с другом без прямой связи, не считая эфира <…>, отчего бы умам не разговаривать друг с другом без всякого „провода“?» Марк Твен утверждал, что пора уже воспринимать это психическое явление всерьез: «…умственная телепатия, — писал он в «Харперз Мэгэзин» в 1891 году, — не трюк, но факт, и <…> штука не редкая, а чрезвычайно распространенная». Однако общение, происходившее посредством вездесущего беспроводного эфира, все же порядком отличалось от производимого медиумом по «духовным проводам». То, что прежде было последовательностью направленных потоков, теперь сделалось океаном, по широте равным космосу. И если Максвеллу это незримое море представлялось исполненным божественного присутствия, к исходу века оно стало казаться пустыней потерянных душ, чьи электромагнитные стенанья неслись к нам, живущим, в надежде, что кто‑нибудь где‑нибудь, быть может, настроится на них, — эту метафору, что и говорить, современность все больше навязывает нам, живущим, в нашем современном положении. Спирит-медиум прежде выполнял функции телефониста — перенаправлял сообщения предполагаемому получателю. Теперь же слушание духов все больше походило на «дальний радиоприем» — увлечение первых радиолюбителей: они рыскали по радиочастотам в поисках сигналов далеких радиостанций. Спиритические передачи — они всюду, не только незримы, но и неуловимы для слуха, если не поймать нужную частоту. Они теперь вторгались в дома к людям без приглашения, подобно призракам, — от них не скрыться при всем желании. В 1923 году «Скрибнерз Мэгэзин» писал о радиокоммуникации в статье «Подслушивать мир»: «Мы играемся с неуловимым, с призрачной материей, из которой сотворено северное сияние, с кругами на беспредельной шири пространства. Кто знает, куда заведет нас наше стремление подчинить себе таинственные силы и читать мысли, что летят на крыльях эфира?»

И пусть викторианские спиритические сеансы по‑прежнему сулили утешение, все равно уже зародилось смутное зловещее чувство: из незримых эфирных глубин могли возникнуть странные образы и угрожающие сущности. Поговаривали, что неодушевленные объекты способны улавливать радиоволны и от этого обретать диковинное жизнеподобие: ходили слухи о лопате, запевшей по‑шведски, о питьевом фонтанчике где‑то на ферме, из которого доносилась симфония, о зеркале, что, словно в сказке, заговорило как‑то утром с посмотревшей в него женщиной.

Незримая химия

В 1883 году Крукс вступил в Теософское общество — по приглашению главы лондонского подразделения Альфреда Перси Синнетта. Четыре года спустя Крукс влился и в Эзотерическую секцию Лондонской ложи к мадам Блаватской, которая в те поры вела с Синнеттом войну за влияние. Блаватская осознавала ценность поддержки со стороны ученых вроде Крукса и льстила себе, ссылаясь на его работу по лучезарной материи в своей «Тайной доктрине» (1888) — ключевом труде всей теософии, который ловко сыграл на разногласиях среди ученых о таких неуловимых понятиях, как сила, свет, атомы и эфир, и тем утверждал альтернативы, предложенные оккультизмом. Из диковинных отпрысков брака теософии с современной наукой страннее «Оккультной химии», пожалуй, не придумаешь: то была книга, опубликованная в 1908 году Чарлзом Ледбитером и Анни Безант. Ледбитер, архетипический эвардианский вольнодумец, носил пурпурные мантии, обожал Индию и проповедовал сексуальное раскрепощение, породившее слухи о его гомосексуальности. Книга Ледбитера «Человек зримый и незримый» (1902) — собрание довольно грубых изображений «астральных тел» людей с разными типами натур и обильными комментариями с характерным для того времени расизмом, в которых аура «дикаря» отмечена себялюбием, коварством, жадностью и чувственностью (хотя некоторых дикарей все же «можно сравнивать с низшими представителями нашей цивилизации»). Безант — другое дело. Грандиозная личность, пылко религиозная, красивая и независимая женщина (расторгла несчастливый брак в 1873 году), Безант бесстрашно вела общественные кампании, боролась за права женщин, контроль рождаемости, улучшение условий труда для рабочих, бесплатное школьное питание, реформу образования и самоуправление в Индии. Ее принятие псевдорелигии Блаватской в 1889 году потрясло ее друзей с передовыми взглядами, включая Джорджа Бернарда Шоу, но всегда было, судя по всему, совершенно чистосердечным. В «Оккультной химии» эта странная пара описывала, как с помощью медитативных методик, предложенных Синнеттом, они сжали восприятие до микроскопических масштабов и «увидели атомы эфирным зрением». Ледбитер и Безант утверждали, что таким способом выявили несколько новых химических элементов, включая «оккультий». Значительная часть книги посвящена подробным изображениям форм атомов разных элементов: некоторые подобны узорчатым застывшим кляксам, другие смахивают на розы готических соборов. Атомы Ледбитера — Безант — совсем не неделимые, они состоят из более элементарных частиц под названием «ану» (так на санскрите называются атомы) — и это за восемь лет до того, как Эрнест Резерфорд потряс весь белый свет «разъятием атома». Согласно «Оккультной химии», водород состоит из 18 ану, а азот — аж из 290. Сами же ану — «атомы эфира», представляемого в книге как дискретная среда.

Крукс уже благоволил представлению о составной природе атома — он предположил, что они состоят из частиц первородного вещества протила. Безант, очевидно, считала Крукса потенциальным союзником и отправила ему предварительный отчет об «оккультной химии», изданный в теософском журнале «Люцифер» в 1895 году. Видимо, Крукс ответил любезно, сообщив Безант, что книга может подтолкнуть химиков к поискам недостающих элементов Периодической таблицы Менделеева. Во всяком случае, «Оккультная химия» нашла читателей среди других ученых, хотя никаких свидетельств, что книгу восприняли всерьез, нет. Тем не менее ученик Дж. Дж. Томсона Фрэнсис Астон, получивший в 1922 году Нобелевскую премию по химии за открытие изотопов (атомов химически идентичных веществ, но с разной массой ядра), позаимствовал у Ледбитера и Безант префикс «мета-» для описания первой выявленной изотопной формы элемента — неона-22 (1912). В 1919 году Синнетт издал пересмотренное издание «Оккультной химии» с учетом новых открытий ядерной физики — радиоактивности и изотопов. Украшающие «Оккультную химию» подробные схемы внутреннего устройства элементарных частиц — с лепестковыми фигурами, поделенных на классы «пиков», «гантелей» и ансамблей наподобие платоновых тел — производят завораживающее впечатление, и нетрудно представить, что и современный читатель не смог бы отличить все это от настоящего научного знания. Разумеется, сходство жутковатое: тройки ану в сердце атома перекликаются с ныне известной трехкварковой структурой протонов и нейтронов, составляющих атомные ядра, а лепестки и гантели тут же напомнят химику о форме электронных облаков — орбиталях, выявленных вскоре после издания «Оккультной химии» химией квантовой. Неудивительно, что современные мистики торопятся признать в этом нечто большее, чем странное совпадение.

Ах, нечестивые лучи

Когда в 1895 году Рентген, применив видоизмененную трубку Крукса, открыл икс-излучение — «пока искал незримые лучи», как говорил сам Рентген, — Крукс решил, что могут существовать эфирные колебания с еще более высокой частотой, и как раз они и переносят незримые мысли от одного ума к другому. Икс-лучи внезапно поддержали дух времени, который в те поры был особенно настроен на подобные измышления. За несколько лет до этого Карл Целльнер цитировал рассуждения Иммануила Канта о «других измерениях пространства» и о «существовании нематериальных существ в этом мире», тогда как мюнхенский философ барон Карл дю Прель, автор «Философии мистицизма» (1899), писал в 1892 году, что «если представим себе других существ в столь беспредельном эфирном растворе, какие могут, как и сам эфир, проницать поры гранита, для таких существ никакого гранита нет». Икс-лучи увеличили вероятность обнаружения в эфире подобных незримых неуловимых пространств и их обитателей. В кругах спиритуалистов ходили предположения, что это новое излучение, вероятно, — одические лучи, о существовании которых догадывался барон Райхенбах. Автор интервью с Рентгеном, опубликованного в еженедельнике «Пирсонз Уикли» в апреле 1896 года, где немецкого ученого назвали «чародеем сего дня», заявил, что икс-лучи — «последняя новая тайна, какую человеческий гений призвал через границу между известным и непознанным». Никогда прежде, сообщалось в «Куортерли ревью» в апреле 1896 года, открытие «не штурмовало мир с таким неотразимым напором». Однако неясно, действительно ли икс-лучи были восприняты публикой как нечто и впрямь трансцендентное, или же, наоборот, отсылки к таинственным планам бытия и предлагались публике, и были ею восприняты как риторические красивости. Говорили, что открытие Рентгена породило в конце 1890‑х годов «икс-ажиотаж», но даже если так, ажиотаж этот был поверхностным — как с новым развлечением, мимолетным, как мода. Берлинцы, может, и ходили в театр «Урания» в 1896 году посмотреть демонстрации опытов и послушать лекции о незримых лучах, но это поветрие увяло примерно за год. Причем тогда как нью-йоркский спектакль Томаса Эдисона с икс-лучами, на котором зрителям давали поглядеть на очертания их костей на флуоресцентном экране, оставлял у публики ощущение оккультного таинства, показы в «Урании» подчеркивали, что у этих явлений есть разумные, обыденные объяснения. Трубки с икс-лучами вошли в состав сценического оборудования иллюзионистов; реклама в журнале «Нейчер» 1896 года предлагала «Светоносные трубки Крукса» и «Рентгеновскую фотографию» бок о бок с «Колдовской техникой и механическими новациями».

Икс-лучи впрямую связывали в публичном дискурсе со сверхъестественным, но все же не без лукавого прищура. В рекламе некоей лавки на страницах одной немецкой газеты сообщалось о мини-игре, в которой фрау говорит своему супругу: «Слыхал про Рентгена? Он, похоже, призраков ловит и открыл нам лучи, каких мы не знали?» Но от читателя ожидают, что он лишь подивится тому, какие занимательные вещи можно купить в этой лавке, а не тому, что икс-лучи подобны призракам. Журнал «Панч» в 1896 году увязал рентгеновскую фотографию с теософией — с целью осмеять и то и другое: «Идите себе фотографировать махатм, привидения и миссис Безант!» Про икс-лучи говорили и совсем уж невероятное: некая газета в Айове доложила, что один юный фермер применяет их для превращения «дешевого металлолома, которому цена 13 центов, в золото на 153 доллара», а один французский ученый снискал популярность на ниве рентгеновской фотографии, объявив, что делает снимки человеческой души. Впрочем, подобным сообщениям не очень‑то верили. Икс-лучи поминались в равной мере и со скабрезным юмором, и с благоговением — особенно учитывая их способность проникать сквозь ткань. Одна лондонская фирма сорвала банк с пора-зительной скоростью, разрекламировав белье «непроницаемое для икс-лучей», — реклама была адресована обеспокоенным викторианским дамам еще в феврале 1896 года. Журнал «Фотография», напротив, высмеивал «ажиотаж»:

 

Луч Рентгена, луч Рентгена,

Отчего такая пена?

Город пышет, как геенна:

В моде снова перемена

Луч Рентгена, зов сирены.

 

Не избегнуть мне плена,

Потрясения, крена:

Эпоха тлена

Говорят, хоть сквозь стену,

Сквозь плащ, сквозь платье да что ни надену!

Бесстыжие эти лучи Рентгена.

 

Способность икс-лучей «прозревать» тела насквозь в равной мере и развлекала, и будоражила, и тревожила. Все эти реакции отражены в киноленте «Икс-лучи» (1897) Джорджа Смита — комедии, где парочка в разгар ухаживания вдруг превращается в два скачущих скелета (со скелетом зонтика наперевес) благодаря грубой «рентгеновской съемке». Но лишь после того как Фрейд выдвинул предположение о незримых мирах ума, люди начали всерьез беспокоиться, что́ могут явить миру эти лучи-невидимки. «Никто не знает, какие еще незримые карандаши могут записывать все наши действия или даже мысли — или, что еще хуже, наши порывы, о которых мы не осмеливаемся даже задумываться», — предположил американский популяризатор науки Эдвин Слоссон в 1920 году. Максим Горький говорил о возможности применения икс-лучей для фотографирования мыслей. Он рассуждал так: допустим, кто‑то хочет получше узнать вас. Он делает рентгеновский снимок вашего черепа, и, если в черепе есть какие‑нибудь мысли, на негативе их будет видно черными пятнами, или же клубами дыма, или в виде еще каких‑нибудь неприятных фигур. Если пожелает, этот человек может попробовать сфотографировать вашу совесть, и негатив покажет все наросты и пятна. Словом, всякого человека теперь будет видно насквозь, и какой бы толстой и непроницаемой ни была у вас шкура, новый свет пробьет ее, как стекло.

Новые миры

Незримые лучи конца XIX века создали новую физику, в которой теперь хватало места для парафизики — телепатии и телекинеза, для игры еще неизвестных непредсказуемых сил и для возможности существования скрытых планов бытия и их незримых обитателей. Эфир, зыбкий переносчик вакуума, вдруг забурлил: он явно мог нести голоса через Атлантику, а может — кто знает? — и через Стикс. В атомном ядре оказалось скрыто больше энергии, чем в пространстве вне его. Некоторые ученые предположили, что наш зримый мир — призрак, иллюзия («хоть и очень устойчивая», как вроде бы сказал Эйнштейн), созданная ощущениями, призванными к жизни незримыми силовыми полями. Твердые, казалось бы, частицы могли оказаться попросту сгустками эфира. Ослепительный танец света в трубке Гейслера вдохновил ученых на размышления: быть может, материя — лишь призрачное проявление этой ускользающей энергии? «Примерно на рубеже столетий возможность примата электромагнетизма над материей казалась многообещающей», — говорит Мэлли. Всюду появлялись знаки незримой подвижности, действия сил и процессов, которые мы могли наблюдать лишь краем глаза, опосредованно — в тенях на фотопластинках, на светящемся стекле, по шумам, голосам, по вращению вертушек и по темным пустотам внутри света. Во времена Возрождения открытие новых миров означало странствие в неизведанное. Ныне это странствие в незримое.

comments powered by Disqus